Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров
— А я кое-что понял!
— Что ты понял, «Бондарь»? Чему равен синус двойного угла? — поддел я приятеля. Нагнулся, с удовольствием слепил снежок и запустил в него.
— Да какой нафиг синус двойного угла? Лобанов тебя ревнует к Маринке! — констатировал бесхитростный и прямолинейный Илюха, отскакивая в сторону. — Точняк ревнует! Да-да! Я еще в поезде заметил, как он на тебя зыркал! А сегодня снова…
— Да брось! Он, походу, на всех так зыркает! — пожал я плечами. — Просто он по жизни такой мрачный тип. Ладно, хорош булки мять. Увал-то не резиновый, да? Пойдем! Меня Настя уже тоже на «Пушкинской» ждет. Да и Лилечка твоя тебя дома заждалась…
И мы двинулись к метро «Бабушкинская», вслед за новоиспеченной парочкой.
* * *
Уже через пару недель после начала второй четверти я четко понял, что слово «зануда» по отношению к моему новому однокашнику даже близко не отражает всей действительности. Кирилл Лобанов, которого ребята во взводе сразу прозвали «Лбом», был занудой не в квадрате. И даже не в кубе. Он был занудой в шестьдесят четвертой степени.
А еще упертым, как баран. И несговорчивым.
Пацаны из нашего взвода в начале четверти решили малость схитрить, чтобы не учить «никому не нужные» скучные события и даты. Наплели нашему пожилому историку Льву Ефимовичу, что он нам задал учить то, что мы проходили еще до Нового Года. Чтобы не напрягать, так сказать, размякшие за время каникул мозги.
Я эту бодягу сразу не поддержал. Знал, что простенький с виду историк в помятом костюме и с потрепанным портфелем на самом деле не так уж и прост. И за тридцать лет работы в училище все эти штучки уже выучил наизусть. Такого опытного препода на мякине не проведешь.
А посему я так и сказал пацанам: «Идея ваша дрянь, парни. Никого не выдам, но если „параш“ нахватаете — останетесь без увалов». И на всякий случай выучил то, что нужно.
Но парни сделали по-своему.
— Как же так-то? — растерянно спросил на уроке Лев Ефимович, доставая платок и протирая лысину. — Ребята, я же точно помню… А может, и правда?
— Правда, правда, Лев Ефимович! — усердно закивал шебутной Тимошка Белкин. И лихо погнал свою легенду: — Шестнадцатый… Вы еще тогда говорили, что после каникул все равно новая информация плохо ложится в голову…
По лицу Льва Ефимовича пробежала тень сомнения.
— Когда это я такое говорил, Белкин? — спросил он, снова превращаясь в сурового препода.
— Так… это… до каникул еще… — пролепетал Тимошка, понимая, что ляпнул лишнего, и его корабль уже получил пробоину, несовместимую с жизнью.
— Так! — тщедушный историк хлопнул крошечной ладонью по столу. — Белкин… Который Тимур…
— Я! — резво вскочил второй близнец.
— Какой параграф задавали?
— Шестнадцатый!
— Ясно! Идем дальше по списку! Бондарев!
Илюха, само собой, подтвердил общую байку. Но Лев Ефимович не унимался.
— Васильев! Гаврилов! Горохов! Дементьев! — выкрикивал преподаватель.
А когда очередь дошла до новенького, случился облом.
— Лобанов! — гаркнул историк.
— Я! — поднялся новенький.
— Какой параграф задавали?
— Семнадцатый! — уставившись в доску отсутствующим взглядом, выдавил из себя «Лоб».
В классе воцарилась гробовая тишина. А потом кто-то едва слышно присвистнул.
Тимошка Белкин, повернувшись к Лобанову, одними губами произнес: «Падла…». Его брат Тимур тоже пробормотал какое-то ругательство. Остальные парни тоже дружно уставились на Лобанова взглядом, в котором ясно читалось все, что они о думают о новеньком.
— Что ж, — Лев Ефимович медленно защелкнул свой потрепанный портфель. — Белкин… который Тимофей. К доске!
И к обеду того же дня в журнале взвода красовались целых шесть двоек.
* * *
— Слышь, ты, валенок! — налетел на Лобанова Тимошка Белкин, когда мы пришли в комнату досуга. — Тебя кто просил свою правду-матку гнать?
— Ты баран, что ли, Лобанов? — поддержал Тимошку брат — Тимур. — Мы же договаривались!
— Я не слышал, о чем вы договаривались! — равнодушно ответил вечно хмурый «Лоб» и отвернулся. Сел за стол и молча начал расставлять фигуры на шахматной доске. Будто и не произошло ничего из ряда вон выходящего.
— Как это не слышал, «Лоб»? — насмешливо переспросил его Колян Антонов. — Мы ж тогда все вместе решили, что скажем про шестнадцатый!
— Я ничего не решал! — буркнул Лобанов, не глядя на ребят.
Откинул со лба черные, как смоль, волосы, и начал играть сам с собой в шахматы за столом. Весь вид новенького будто сигнализировал красноречиво: «Мне на всех вас, пацаны, просто фиолетово».
Как и тогда, в поезде, когда Илюха присел ненароком не на свою полку.
Пожалуй, все-таки надо до новоиспеченного московского суворовца донести политинформацию. Пока ребята не устроили линчевание. А то, глядишь, и «темная» ему скоро светит.
— Слушай, Лобанов! — вполне миролюбиво предложил я новенькому. — А давай-ка сыграем!
— Не хочу! — уперся рогом Лобанов.
— А я хочу, Лобанов! Очень хочу! — безапелляционно возразил я. — Так что придется!
Сел за доску напротив, не дожидаясь приглашения однокашника, и сделал первый ход.
Глава 15
Парни-суворовцы столпились вокруг, молчаливо наблюдая за нашим разговором.
Новенький закатил глаза к потолку. Его нахмуренная физиономия с крючковатым носом будто говорила: «Ну ты и достача, Рогозин! Прилип, будто банный лист! Прилип, и не отвяжешься».
— Ладно! — пожал Лобанов плечами.
Потер свой крючковатый шнобель и уставился на шахматную доску. А потом нехотя двинул фигуру.
— Ну… я так тогда пойду!
— А я так! — сделал я ответный ход.
— Ну… — задумался противник. — А если так?
— А я так тогда! — снова бодро дал я «ответочку».
Лобанов, увидев, куда я пошел, с сомнением поглядел на доску.
— Ты уверен, Рогозин? — насмешливо сказал он, сведя брови в одну линию. — Пошел? Ты играть-то вообще умеешь?
— Да так… — обтекаемо ответил я, гадая: выгорит моя идея или нет? — Маленько умею. Чуть лучше, чем в города. Пошел, пошел. Теперь ты
