Когда солнце взойдет на западе - Анна Кей

в горы, в море, да куда угодно, только бы подальше от Сайто, чтобы достойный наследник занял место главы. Все ждали, когда она совершит непростительный поступок: убьет человека или ослушается прямого, не терпящего возражений приказа. Все жаждали ее исчезновения.

А оказывается, что Аямэ даже не должна была выжить. Что родная мать бросила ее в храме, как старую вещь, ненужную и бесполезную. И что половину своей жизни Аямэ проживает взаймы по прихоти ёкая, которому просто стало ее жаль.

В любое другое время она бы оскорбилась из-за того, что ее пожалели, посчитав слабой, но не в этот раз, не когда она узнала правду – не то чтобы она не знала этого раньше – и убедилась в жестокости Сайто Кику.

– Значит… – Она запнулась, голос на мгновение перестал ее слушаться, и Аямэ с трудом сглотнула комок в горле. – Я обязана тебе жизнью…

– Не думай об этом, – резко оборвал ее Цубаса, и она кивнула, несколько успокоенная, что он не дал ей закончить мысль. – Какой смысл требовать что-то от человека, который себя не осознавал в момент спасения? Если я и буду требовать с кого-то долг, то с твоей матери или даже отца, которые не удосужились как следует позаботиться о своих детях.

Слова отозвались в душе Аямэ мрачным ликованием и небольшим любопытством. Темная, мстительная часть нее радовалась, что мать сама загнала себя в ловушку. Что Сайто Кику в погоне за почитанием и властью ступила на земли, ей неподвластные. Более спокойная часть Аямэ задалась вопросом, отчего Цубаса настолько остро воспринимает плохое отношение ее родителей.

Но в итоге она предпочла оставить этот вопрос при себе и указала на важную деталь:

– Но мы все равно связаны.

– Да. На тебе моя метка, так что в какой-то степени ты мне принадлежишь. – Цубаса поджал губы, словно говорить об этом ему было неприятно. Во взгляде его мелькнуло что-то темное, и даже золотистый глаз на мгновение утратил свой блеск. Ему так претила мысль о подчинении?

– И на что распространяется эта принадлежность? – Аямэ сдвинулась с места и прошла в комнаты, на ходу снимая ножны с пояса и мешочек с сикигами.

– Почти ни на что. – Цубаса последовал за ней, спрятав руки в широких рукавах своего хаори. – Если окажешься в смертельной опасности, когда меня не будет рядом, я это почувствую. Аматэрасу-сама настояла, чтобы я скрепил нашу связь подобным условием.

Аямэ пару мгновений недоверчиво смотрела на него, не в силах подобрать ни слова, но в итоге раздраженно вскрикнула, торопливо развернулась на пятках и умчалась в комнату. Шумно закрыв за собой сёдзи, она пнула так и не убранный с утра футон и попыталась успокоиться.

Она даже не понимала, почему ее это задело. Может, потому, что она зависела от него? И Нобуо-сенсей, и Цубаса говорили, что она не может отправиться на поиски проклятых богов одна. Что ей нужна поддержка и дополнительная сила ёкая, благодаря которым она сможет избавиться от ками. И Аямэ согласилась с этим, наивно полагая, что Цубаса посвятит ей свое время, чтобы они вдвоем проверяли плененных богов.

И почему вообще Аматэрасу-сама так заинтересована в их связи?

Еще раз пнув футон, Аямэ резко открыла нишу в стене и выудила оттуда походный мешок, привычно лежащий на футонах. Свежая одежда, собранная заранее, мешочек с деньгами, так что не нужно идти к казначею, лечебные травы и настойки, которыми Аямэ почти никогда не пользовалась, но все равно заменяла на свежие по мере необходимости, с десяток офуда и даже несколько бумажных сикигами. Запасной танто лежал рядом с вещами.

Все было готово к отправлению, поэтому Аямэ быстро сменила повседневный наряд на черную форму оммёдзи, которую за десять лет так и не привыкла носить постоянно, но холодными вечерами она грела куда лучше, чем обычное хаори, закрепила оружие на ноге под одеждой, подхватила мешок, забросила его на плечо и решительно вышла к Цубасе. Он ждал ее в комнате, где Аямэ обычно принимала своих немногочисленных гостей, и с интересом рассматривал развешанные на стене картины с написанными стихами. Замерзшая река с перекинутым через нее мостом. Ветви цветущей сливы с двумя дроздами. Горы, покрытые густой зеленью деревьев. И алые листья клена на энгаве.

– Красивые стихи, – произнес Цубаса, стоило Аямэ войти в комнату. – Да и четыре сезона нарисованы неплохо, хотя рука художника не совсем уверена в некоторых линиях. Кто автор? На них нет подписи.

– Потому что подпись не нужна. – Аямэ прокашлялась, неожиданно испытывая неловкость. – Это мои работы.

Цубаса вскинул брови в явном недоверии, переведя взгляд с картин на мастера. Аямэ фыркнула, прекрасно представляя, о чем он думал. Она и сама знала, что написание стихов и живопись не особо вяжутся с ее характером. Но именно они остались с ней с детства, когда нанятые матерью учителя настойчиво прививали любовь к изящным наукам. Рэн оказалась талантлива в музыке и танцах. Ее игра на кото[56] завораживала, а движения очаровывали уже в десятилетнем возрасте, и если бы она выжила, то ее таланту позавидовали бы лучшие музыканты и танцоры.

Аямэ на удивление хорошо давались каллиграфия и литература. Обычно неусидчивая и слишком подвижная, она успокаивалась, стоило ей дать кисть или книгу в руки. Просто переписывать скучные и часто непонятные тексты Аямэ не нравилось, но она любила записывать собственные фразы и зарисовывать все, что видела. Пионы, вышитые на кимоно матери. Бамбуковые рощи, которые она видела во время путешествия в столицу с отцом. Птиц на крышах домов. Люди же у нее не получались. Сколько бы раз Аямэ ни пыталась нарисовать Рэн, у нее никогда не выходило изобразить сестру. Лицо получалось либо вытянутым, либо круглым, как луна. Лоб выходил то слишком высоким, то низким. Нос – или длинным, или широким. Рэн это всегда забавляло, Аямэ же злилась, но не прекращала рисовать пейзажи и посвящать наспех набросанные строки сестре, втайне радуясь, что она находит их прекрасными.

Поэтому и после смерти Рэн Аямэ не бросила поэзию и рисование. Эти занятия остались последней ниточкой, что связывала их с сестрой.

Воспоминания надежно оседали в голове, водоворотом утягивая в глубины памяти, откуда Аямэ порой выбиралась с большим трудом. Ей следовало отвлечься, найти хоть что-то, что помогло бы избавиться от тяжелых мыслей, и она спросила у Цубасы первое, за что зацепился разум:

– Всем оммёдзи уже выбрали партнеров из ёкаев-помощников?

Черные крылья, теперь уже полностью восстановившиеся, завладели ее вниманием, когда на них попал солнечный свет. Синий оттенок, мелькавший на оперении, отвлекал, заставляя сосредоточиться на нем.

– Да. Сорьо[57] Генко-сан очень заинтересовались возможностью поработать с оммёдзи. Поэтому, как только Аматэрасу-ками-сама спросила, кто готов помочь людям, они быстро согласились.

Лицо Аямэ превратилось в делано равнодушную маску. Наверное, стоило ожидать чего-то подобного от кицунэ, которых она видела лишь однажды, но которых все равно запомнила. Шумные, яркие и красивые. Болтливые. Конечно, еще они хорошо сражались, но все же именно их гомон, когда они окружили Генко, сильнее всего врезался в память Аямэ.

– Брату тоже приставили ёкая? – Она прикрепила к поясу мешочек с сикигами и ножны, забросила дорожную сумку на плечо и направилась к выходу. Шорох за спиной подсказал, что Цубаса пошел следом за ней.

– Конечно.

– Генко? – В голос проскользнула смесь раздражения и смирения, из-за чего Цубаса негромко ухмыльнулся, подтверждая тем самым догадку Аямэ. – Ну разумеется. Неразлучная парочка.

Этого стоило ожидать, но все равно какая-то наивная часть полагала, что они хотя бы здесь разойдутся. Разве Йосинори уже не доказал, что способен убить бога? А Генко? Разве она не уничтожила бога, переполненного скверной из Ёми? Зачем им нужны партнеры, если они сами вполне способны противостоять чудовищам?

– Это мера предосторожности. – Судя по всему, последний вопрос Аямэ задала вслух, потому что Цубаса любезно на него ответил.

Она не смогла сдержать раздраженный стон, из-за которого Цубаса тихо рассмеялся. Хотелось высказать ему все, что сейчас крутилось в голове: оставшуюся злость после истории о бросившей ее матери, раздражение из-за кицунэ, досаду, вызванную Йосинори и Генко, хотя они