Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Господин первый министр, — голос генерала был тихим, но настойчивым, — нам нужно что-то предпринять.

Птолемей не ответил. Он продолжал смотреть на карту, где с неослабевающей интенсивностью продолжалась бойня.

— Ваш «Агамемнон» и крейсера по-прежнему находятся на обратной стороне планеты, — продолжал Боков. — Если мы отдадим приказ…

— Нет.

Слово вырвалось прежде, чем Птолемей успел его обдумать. Короткое, резкое, не терпящее возражений.

Генерал Боков замер.

— Господин первый министр, один линкор и четыре крейсера могут отвлечь часть сил противника. Это даст возможность…

— Я сказал — нет.

Птолемей наконец повернулся к генералу, и в его глазах было что-то, от чего Боков невольно отступил на шаг.

— «Агамемнон» остаётся на месте. Это приказ. Вы меня услышали?

В командном центре повисла тишина, которая наступает, когда люди слышат что-то, во что не могут поверить. Операторы за терминалами замерли, их пальцы застыли над клавишами. Офицеры у тактического стола переглянулись — быстро, украдкой, так, чтобы первый министр не заметил.

Но Птолемей заметил. Он видел эти взгляды — недоумевающие, осуждающие и даже презрительные. Видел, как офицеры смотрят на него и видят не лидера и командира, а труса, который прячет свой флагман на другой стороне планеты, пока его люди гибнут.

И он ничего не мог с этим поделать. Не мог объяснить, что «Агамемнон» — это его единственный путь к спасению. Что линкор и крейсера стоят у судов-генераторов, готовые в любой момент открыть портал и уйти в подпространство. Что один корабль и несколько сотен спасённых жизней — включая его собственную — важнее, чем десятки вымпелов, которые всё равно обречены.

Не мог — потому что это была правда, которую невозможно произнести вслух.

— Продолжайте наблюдение, — произнёс он ровным голосом, отворачиваясь от Бокова. — Докладывайте об изменениях обстановки.

Боков молчал несколько секунд — достаточно долго, чтобы это молчание стало красноречивее любых слов. Затем он коротко кивнул и вернулся к тактическому столу…

А на орбите царил ад.

Если бы кто-то мог наблюдать за происходящим со стороны — с безопасного расстояния, из точки, откуда открывался бы весь театр военных действий, — он увидел бы картину, достойную полотен старых мастеров, писавших сцены апокалипсиса.

Огромные конструкции орбитальных верфей — километры металла, переплетённого в причудливые структуры эллингов, доков и ремонтных модулей — служили декорацией для этой трагедии. Среди них, как хищные акулы в коралловых рифах, скользили корабли эскадры Агриппины Хромцовой, выискивая свою добычу, настигая и непременно ее уничтожая.

Линкор «Полтава» — флагман вице-адмирала Пегова — прошёл сквозь строй ремонтирующихся кораблей, как нож сквозь масло. Его плазменные орудия работали непрерывно, выплёвывая сразу с двух бортов сгустки раскалённой материи в корпуса беспомощных вымпелов. Там, где час назад стояли гордые корабли имперского флота, теперь плавали обломки — искорёженный металл, замёрзшие тела, облака кристаллизованного воздуха.

«Баян-2» — ещё один линкор из эскадры Хромцовой — сегодня специализировался на таранных ударах. Его усиленный форштевень, предназначенный именно для такого способа ведения боя, уже несколько раз вонзался в борта вражеских кораблей, раздирая их, как консервные банки. Экипаж «Баяна» работал с холодной эффективностью профессионалов — разгон, удар, отход, поиск новой цели.

Корабли Грауса пытались сопротивляться — некоторые из них. Те немногие, чьи системы были хотя бы частично активированы, чьи экипажи успели занять боевые посты, открывали огонь по противнику. Но это было сопротивление обречённых — одиночные корабли или малые группы против организованной эскадры с полностью функционирующими защитными полями.

Результат был предсказуем.

Плазменные заряды, выпущенные с кораблей Грауса, вязли в энергощитах противника, лишь заставляя их мерцать. Ответный огонь — концентрированный, точный и беспощадный — разносил незащищённые корпуса в клочья. Там, где пять минут назад был корабль с сотнями людей на борту, оставалось лишь расширяющееся облако обломков.

Хаос усугублялся тем, что не было единого командования. Капитаны кораблей флота первого министра действовали каждый сам за себя, принимая решения на свой страх и риск. Некоторые пытались прорваться — уйти от верфей, добраться до относительно безопасной зоны. Некоторые прятались. Некоторые шли на врага — не потому что верили в победу, а потому что это было лучше, чем умереть, не сопротивляясь.

Результат во всех случаях был примерно одинаковым…

…В командном центре время текло странно — то растягиваясь до бесконечности, то сжимаясь в мгновения, которые проносились, не оставляя следа.

Птолемей Граус продолжал сидеть в своём кресле, и маска спокойствия на его лице становилась всё более хрупкой с каждой минутой. Он чувствовал это — чувствовал, как трескается фасад, как прорываются наружу эмоции, которые он так старательно подавлял.

Страх. Ярость. Отчаяние. Бессилие.

— Противник продолжает систематическое уничтожение кораблей у верфей, — докладывал Боков, и его голос звучал теперь максимально обречённо. — Мы потеряли… — он запнулся, сверяясь с данными, — … значительную часть флота. Если это продолжится ещё…

— Я знаю, — перебил его, Птолемей. — Вижу.

Он видел, как на голограмме зелёных меток становится всё меньше, а синие продолжают своё смертоносное движение. Видел, как растёт список потерь — имена кораблей, которые больше никогда не выйдут в космос, имена их командиров, которых больше никогда не будет в живых.

А еще первый министр видел взгляды офицеров командного центра, которые смотрели на него и молча спрашивали: почему? Почему, например, твой «Агамемнон» не идёт на помощь? Почему первый министр бездействует, пока гибнет флот?

Эти взгляды жгли хуже плазменных разрядов. Потому что в них было презрение — то самое презрение, которое военные испытывают к тем, кто бросает товарищей в беде.

— Господин первый министр, — голос Бокова снова прорезал тишину, и на этот раз в нём звучало отчаяние, граничащее с мольбой. — Позвольте предложить… альтернативный вариант.

Птолемей повернулся к генералу. Боков стоял перед ним — прямой, с руками за спиной, с лицом, на котором читалась мука.

— Возобновите переговоры, — произнёс генерал. — Свяжитесь с вице-адмиралом Хромцовой. Попытайтесь договориться.

Несколько секунд Птолемей просто смотрел на него — молча, неподвижно, так, что Боков начал нервно переступать с ноги на ногу.

Затем первый министр рассмеялся.

Это был странный смех — сухой, лающий, совершенно лишённый веселья. Смех человека, который услышал нечто настолько абсурдное, что не может сдержаться.

— Переговоры? — переспросил он, когда смех утих. — Вы предлагаете мне вести переговоры с этой… с этой женщиной?

— Возможно, если предложить ей…

— Что? — Птолемей резко подался вперёд, и его голос стал жёстким, режущим. — Что я могу ей предложить, генерал? Деньги? Территории? Должность в правительстве? Вы думаете, её интересует что-то из этого?

Боков молчал.

— С Хромцовой невозможно договориться, — продолжал Птолемей, и каждое слово падало, как молот. — Она