Тени двойного солнца - А. Л. Легат

Эскиль просил не наследить. Его бы сюда, в это месиво, городской шум и толкотню… Не-я перевернул еще один лист. Мальчик все еще терся по правую руку.

– Эй? Я что, призрак, дух бестелесный? О, услышьте меня, живые, – почти спел.

О, нет. Точно не ты, глупый певчий мальчик.

– Уходи, – последняя подсказка. – Прямо сейчас.

Пока не стало поздно, пока не-я в настроении прощать.

– Уходить? – оскорбленно спросил мальчик. – Это еще почему?

Не слышат, не думают, только мешают. Не наследить! Тебя бы сюда, Эскиль. Я погляжу, как бы ты управился…

Певчий мальчик бормотал и бормотал, выпрашивал подсказки. Нес околесицу, мешал читать.

– Э-эй,– мальчик толкнул не-мое плечо. – Я виноват, каюсь. Понять бы только в чем, вы бы мне подсказали, ваше преосвященство…

Его грязная рука коснулась плеча, поползла вверх, к шее. Пальцы провели незамысловатый узор у затылка. Еще один грешник.

Не наследить? Эскиль просил неубедительно. Не-я переложил монету в левую и схватил наглое запястье. Сжал с силой.

– Ты ч-чего? – мальчик попытался вытянуть руку.

Не-я поднялся, чуть приоткрыл рот и зажал монету зубами так, чтобы не выпала.

– Пусти! Ха, я больше не буду… сказал бы, что не в настроении, я же…

Он дернул запястье на себя: один раз, второй. Помог себе второй рукой. Тщетно. В синих глазах зарождался страх.

Не-я резко зашел за спину мальчика, не разжимая пальцев.

– Нет… Нет! Что ты…

И дернул руку назад, вверх. В хлипком плече хрустнуло.

– А-а-а-а!.. – завыл он и упал грудью на стол, ухватился свободной рукой за край. Скинул пару листов.

Теперь все собирать, поднимать. Сплошная помеха. Не-я зацепил его ногу коленом, уложил на пол. Мальчик перевернулся на спину, лелеял вывихнутую руку…

И все еще не убирался прочь.

– Н-нет! Нет! – взвизгнул он. – Что я сделал, что я…

Хрясь! Стопа промяла что-то под ребрами. Он свернулся, точно раздавленная улитка, перед столиком. Не-я подсказал ему, добавив удар по хребту:

– Оф-шибся.

Он принял все удары смиренно, точно священник. Самый грешный священник из всех. Выкашливал легкие, прикрывал висок единственной уцелевшей рукой. И даже не попытался бороться, дать сдачи, облегчить судьбу.

– Прос-сти… – омерзительно всхлипывал мальчик, – я не… Прости!

Поздно, глупый певчий мальчик. Ты слишком много грешил и слишком мало думал. Схватив за растрепанные волосы, не-я поднял его голову к бумагам.

– Пож-жалу… – его ноги бестолково упирались: одна коленом в стол, вторая отдавила стопу. Ни одна не держала его вес целиком.

Не-я рывком поднял его выше. Хрясь! Опустил виском на уголок.

– Гх…

Поднял еще раз. Опустил. Мальчик приложил руку к углу, бестолково отталкивая мебель. Откладывал неизбежное. Мешал. Хрясь! Легко Эскилю там, у себя, вдали от настоящих дел. Хрясь.

– Мн-м…– выдохнул мальчик. Не-я ударил еще раз. Хрустнуло громче – рука повисла вдоль тела.

Херов Эскиль только и делает, что просит и рассуждает. Хруп. Кабы он не умел еще кой-чего другого, я бы разбил его голову так же, еще много лет назад. Хрясь! Еще раз. Еще. Столик встал вплотную к стене. Хрук.

Брызги крови попали на список, и не-я отступил. Выпустил мальчишку – тот рухнул под ноги. Перевернулся на бок и больше не шелохнулся.

Монета выскользнула из-за щеки, упала в подставленную ладонь. Вся мокрая, истесанная временем, где только не побывавшая за эти годы. Мальчика бы стошнило, узнай он, что держал в руках. Впрочем, ведом ли стыд грешникам?

– Смерть слишком хороша для таких, как ты,– сказал не-я то ли Эскилю, то ли певчему мальчику.

Вытер поочередно ладони о портки, перекладывая монету. Пододвинул стул ближе, к убежавшей столешнице, и склонился над бумагами, придвинув свечу.

Розалия. Недоносок из курильни. Покойник у реки. Слишком много имен, вопросов. Слишком много работы, Эскиль, сукин ты сын.

XXV. Надежнее вора только висельник

Лэйн Тахари, последний город Воснии на пути

Врата Волока давно поменяли цвета. Вот и все, что осталось от лорда Бато – слабая память о былых временах. Черные солнца освещали город с серых полотен, хлопавших на ветру.

«Может, не все было так плохо?» – думал я, посматривая на разбитые возле стен поля и совсем свежие следы от повозок. Удивительно, как память скрадывает детали. И запах горелых тел, и залитые кровью дороги, и боль в старых ранах – все обмельчало, повыветрилось…

Но селяне помнили нас хорошо. Зеваки, до того неспешно гулявшие вдоль главной дороги, попрятались кто куда: за стены, в ветхие лачуги, на дальнюю дорогу, ведущую к воде. Может, один из них нырнул бы и в стог сена, да первый покос еще не сошел.

– Встречают, – приложил руку ко лбу сержант.

На стене будто собрался весь гарнизон Волока. За последние годы в этих землях повидали сполна. Выйти к воротам, чтобы встретить целое войско лицом к лицу, требовало недюжинной доблести. Я обернулся, чтобы проверить, правильный ли флаг подняли знаменосцы. Серый стяг и три черных солнца. Точно такой же висел теперь над вратами. Лишь бы гарнизону хватило ума сопоставить одно с другим.

– Кто нас встречает? – спросил я у сержанта. – Нас ведь ждут, верно?

Деханд хмыкнул. Жуткое дело – быть ставленником: задавать пустые вопросы уже не дозволено, и ты сам вроде как должен знать на все ответ. Сержант поковырялся в ухе и вытер мизинец о штаны, а потом едва выговорил:

– Господин Эдебрет Гаргоппер.

Было не совсем так. У врат нас встретили солдаты, больше похожие на старое ополчение. Я прождал довольно долго, прежде чем сообразил, что первым выехать придется мне самому. Конь с неохотцей приблизился к чужакам, будто чуял мое настроение.

– Здоровьечка вам… э-э…

Командир стражи пристально вглядывался мне в лицо.

– Этого я знаю, – буркнул кто-то, стоявший от него справа.

Наш косноязычный сержант вывел кобылу вперед:

– Следите за словами, юноша! – Командир стражи был старше Брегеля на дюжину лет. – Пред вами ставленник Эйнима Годдари, господин Лэйин Тахаири!

Позади высыпавшего гарнизона завелась суета. Три конных стражника разогнали солдат в стороны, и я обрадовался, увидев знакомое лицо.

Бастард вовсе не изменился за прошедший год. Приоделся разве что, как подобает управителю нескольких кварталов города. На щеках у него появилось немного мяса. В остальном – старый добрый Эдельберт, в вечном страхе за свою шкуру. Задирающий подбородок так высоко, что это вовсе не добавляет ему величия, а напротив, придает болезный вид. Его рыжие тощие усики не поседели от тягот градоуправления.

– Добро пожаловать в наш прекрасный город! – Эдельберт обвел ладонью залатанные стены. Затем отвел руку правее, вероятно, туда, где находились его три