Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков
— Сам-то как? — спросил я.
— Жить буду, — он достал из кармана мазь, начал обрабатывать ожог. — А ты — глупец. Идиот. Самоубийца.
— Это комплимент?
— Нет, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Но сработало. Чёрт возьми, сработало.
Я промолчал. В памяти всё ещё стояло лицо Госпожи, её взгляд, когда она поняла, что проиграла. Уважение. Она уважала меня за то, что я рискнул всем ради чужих жизней.
Или за то, что у неё появился достойный противник?
— Тело не нашли, — Бродислав подошёл сзади, и я даже не слышал его шагов. Брат выглядел уставшим — лицо в копоти, одежда порвана, но в глазах — спокойствие. — Или успела уйти, или её вынесло взрывом. Скорее всего — жива.
— Я знаю, — я посмотрел на дымящиеся руины. — Она вернётся.
— Вернётся, — согласился Юрий. — Но не скоро. Ты уничтожил её кристалл. Всю силу, что она копила. На восстановление уйдут годы.
— Годы, — повторил я. — А потом?
— Потом мы будем готовы, — он поднялся, протянул мне руку. — Вставай. Пора домой.
Я взялся, и он помог мне встать. Ноги дрожали, но я устоял.
Вероника сидела в стороне, прислонившись к дереву, и смотрела на пепелище. Лицо её было белым, но она не плакала. Рядом с ней пристроилась одна из спасённых девушек — та самая, рыжая, что бледнела на глазах. Теперь она выглядела живой, хотя и очень слабой. Они о чём-то говорили, и Вероника вдруг улыбнулась. Впервые за всё время.
— Она молодец, — сказал Бродислав, проследив мой взгляд. — Без неё мы бы не справились.
— Знаю, — я кивнул. — Позаботьтесь о ней. Когда вернёмся…
— Позаботимся, — он хлопнул меня по плечу. — Идём. Там Львович уже всех переписывает, надо будет показаться.
— Потом, — я посмотрел на небо. Серая пелена разрывалась, и в просветах проглядывало солнце. Бледное, осеннее, но тёплое.
Мы выиграли. Не войну, но этот бой. Сто жизней остались с нами. И завтра, когда я вернусь домой, меня будут ждать.
Я улыбнулся, чувствуя, как в груди отпускает что-то, что сжимало всё это время.
— Поехали, — сказал я. — Домой.
Рассвет разгорался медленно. Солнце поднималось из-за леса, и его первые лучи пробивались сквозь дым, оседающий над руинами усадьбы, превращая пепел в золотую пыль. Воздух был прозрачным и холодным, и в этой утренней свежести особенно остро чувствовалась жизнь — хрупкая, но упрямая.
Машины стояли на просёлочной дороге, в полукилометре от места, где ещё час назад бушевала магия. Львович уже уехал — его люди заканчивали зачистку, вывозили девушек в ближайший госпиталь, допрашивали захваченных послушниц. Он оставил нам слово, что свяжется, когда будут новости. И слово это, учитывая, кто его дал, было крепче камня.
Я сидел в первой машине, привалившись к дверце, и смотрел, как команда грузится. Бродислав пересчитывал людей, проверял, все ли на месте. Альфред уводил своих бойцов в глубину леса — они проверяли периметр в последний раз. Юрий возился с аптечкой на капоте второй машины, перевязывая Светлану. Та отмахивалась, говорила, что ерунда, но учитель был настойчив.
— Садитесь, — сказал я Веронике, которая стояла у дерева, глядя на дым. — Поехали.
Она обернулась. Лицо её было бледным, но спокойным. В глазах — усталость, но не та, сломленная, что была раньше. Другая. Усталость человека, который сделал то, что должен, и теперь может просто… отдохнуть.
— Мы правда победили? — спросила она.
— Правда, — я кивнул. — На сегодня — точно.
Она села рядом, молча, и я чувствовал, как напряжение уходит из её плеч, как она позволяет себе расслабиться впервые за долгое время.
В машину забрались Юрий и Светлана. Бродислав устроился на переднем сиденье. Альфред и его люди поехали во второй машине, братья-маги земли — в третьей, вместе с Ильёй и теми, кому нужна была помощь.
— Трогай, — сказал я.
Машина покатилась по разбитой дороге, оставляя позади дым, пепел и руины. Лес сомкнулся за нами, и через минуту усадьба исчезла из виду, будто её и не было.
Дорога назад тянулась долго. Я смотрел в окно, на серое небо, на мокрые ветви деревьев, на лужи, в которых отражались облака. Мысли путались, смешивались с образами: чёрное пламя, кристалл, падающий на пол, лицо Госпожи в последний миг. Уважение. Она уважала меня. Странное чувство — быть уважаемым тем, кто хотел тебя уничтожить.
— Спи, — сказала Вероника тихо. — Я разбужу, когда приедем.
Я хотел возразить, но веки тяжелели, и я закрыл глаза.
Снилось мне поле. Бескрайнее, золотое, под ярким солнцем. Я шёл по нему, и колосья касались ладоней, шуршали, будто шептали что-то. Мне это напомнило сцену фильма про гладиатора, о котором мне рассказал один из попаданцев. У них был крутой кинематограф, наш пока и близко не дотягивал до их чудес. Вдалеке виднелся дом — тот самый, в академии, с белыми колоннами и широким крыльцом. На крыльце стояли Арина и Лиля. Они улыбались и махали мне, и я ускорял шаг, потому что хотел скорее к ним.
А потом поле кончилось, и я оказался в темноте.
Я шёл по ней, и пол под ногами был холодным, каменным. Где-то впереди горел свет — тусклый, багровый. Я пошёл на него, и свет становился ярче, горячее, и я уже знал, что увижу, но не мог остановиться.
Кристалл. Он лежал на полу, разбитый, мёртвый, и в его осколках отражалось моё лицо. А за ним, в тени, стояла Она. Целая. Невредимая. Она улыбалась, и в её глазах был не гнев, не злоба — только любопытство.
— Ты выиграл этот бой, мальчик, — сказала она. — Но война только начинается.
Она протянула руку ко мне, ласково дотронулась до щеки, и я проснулся.
— Приехали, — Вероника тронула меня за плечо. — Мы дома.
Я моргнул, прогоняя остатки сна. За окном стоял наш особняк — знакомый, тёплый, с горящими окнами на первом этаже. Дождь кончился, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, золотило стены, делало их мягкими, почти живыми.
Дома. Я выбрался из машины, и ноги чуть не подкосились — всё затекло, мышцы занемели. Бродислав подхватил меня под локоть, хмыкнул:
— Герой.
— Заткнись, — беззлобно ответил я.
