"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Тогда и я поделюсь, Государь. — Петр склонил голову набок, внимая. — Десять лет назад я попросил дать мне «вольную». И сейчас могу сказать, что правильно сделал. Железо — вторично. Паровозы, дирижабли, даже «Шквалы», способные выкосить полк одной очередью — всё это инструментарий. Молотки, рычаги, шестеренки. Мертвая, холодная материя.

Взгляд сам собой упал на ладони. Въевшаяся копоть первых лет давно сошла, но фантомный запах машинного масла и пороха преследовал меня до сих пор.

— Ключевая переменная — тот, кто сжимает рычаг. Тот, чей палец лежит на гашетке. Мы вручили им силу, беспрецедентную для человеческой истории. Энергию пара, электричества, знания, опережающие век. Но если внутри оператора сидит дикарь… Если его душой правят тьма и животный страх…

Я поднял глаза на Императора.

— … он использует эту силу, чтобы спалить планету дотла. Дай обезьяне гранату — и джунгли перестанут существовать. Вложи «Дыхание Дьявола» в руки фанатика — и от Рима останется лишь пепел.

Петр щурился на солнце, лицо его окаменело. Он понимал контекст. Он помнил горящий Лондон, помнил Вену. Помнил, как тонка грань между величием и бойней.

— Моя сверхзадача заключалась не в отливке пушек и возведении крепостных стен, — слова лились потоком, формулируя то, что копилось годами. — Я пытался переделать сознание. Изменить саму архитектуру мышления. Научить ценить и грубую силу, и знание, порядок, ответственность. И, как ни парадоксально — человеческую жизнь. Ресурс, который привыкли тратить не считая.

— Вышло? — коротко спросил царь.

— Оглянись, Государь. Посмотри на Алешку. Это правитель, оперирующий законами, а не плахой. Посмотри на внука, грезящего авиастроением, а не отрубленными головами. Взгляни на студентов Академии.

Я вспомнил образ Ломоносова, спорящего с профессурой.

— Они — другой вид. Творцы. Они спорят, ищут, подвергают сомнению догмы. Страх исчез. Ни Бога, ни чёрта, ни царя они не боятся. Уважают Бога и царя — да. Боятся — нет.

Петру не очень понравилась эта фраза, но он давно перестал быть вспыльчивым и попытался понять суть.

— Мы вырастили нацию, способную управлять этой махиной Империей, не отрезав себе руки. Главное теперь — удержаться. Не скатиться обратно в орду. Не превратиться в бездушный механизм, перемалывающий судьбы ради красивых цифр в годовом отчете. Сохранить человечность на фоне чудовищной эффективности.

Петр медленно и весомо кивнул, словно прикладывая сургучную печать к манифесту.

— Прав ты, граф, наверное. Железо ржавеет, камень точит вода. А нутро человеческое… Оно остается. Если мы душу сберегли — значит, не напрасно прожили жизнь.

До нас донесся звонкий женский голос, долетевший из-за живой изгороди стриженого боярышника.

— Петр Алексеевич! Мин Херц! Долго вас ждать? Чай остывает! Пироги с визигой, как велено было!

Анна.

— Иду, Аня! — отозвался я.

Следом вступила Екатерина, смягчая требовательность легким акцентом:

— Петруша! Заставлять дам ждать — дурной тон!

Мы переглянулись. Одинаковые, слегка виноватые улыбки стерли с лиц печать государственных дум.

— Идем, — крякнул Император Всероссийский. — А то от баб на орехи достанется. Это, брат, страшнее портсмутской атаки. С султаном договориться можно, а с Катькой, когда чай остыл, — пиши пропало.

— Истинная правда, — рассмеялся я.

Тропинка вывела нас к Чайному домику, где в беседке уже белела скатерть и пускал дымок пузатый самовар. Анна и Екатерина колдовали над чашками, а чуть поодаль, на мощеной дорожке, кипела настоящая инженерная работа.

Десятилетние цесаревич Петр и мой Алексей, забыв о беготне, склонились над рельсами. Мастерские Академии постарались на славу: копия железной дороги была выполнена с ювелирной точностью. Крошечный медный паровоз, сияя полированными боками, шипел и плевался паром — спиртовка в топке работала исправно, создавая нужное давление.

— Атмосферы в норме! — звонко отрапортовал мой сын, сверяясь с миниатюрным манометром. — К пуску готов!

— Открывай дроссель! — скомандовал цесаревич. — Курс на Восток!

Алешка сдвинул рычажок. Паровоз дал пронзительный свисток и бодро застучал колесными парами по кругу. Мальчишки, забыв о статусе, захлопали в ладоши.

Будущее.

Я замер. Вот конечная цель — возможность для наших детей играть в созидателей, а не в солдатиков.

Внезапно небо над садом разрезал посторонний звук, эдакое быстрое стрекотание.

Голова сама запрокинулась вверх.

Над кронами лип, сверкая лакированным полотном на солнце, прошел самолет. Биплан. Учебная парта конструкции Нартова.

Заложив вираж над садом и качнув крыльями в знак приветствия, машина легла на курс к заливу, уверенно набирая высоту.

Петр провожал его взглядом, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Летит… — в шепоте сквозила отцовская гордость. — Моя птица.

Биплан растворялся в синеве, оставляя за собой невидимый, но ощутимый след новой эры.

Абсолютный покой накрыл меня теплой волной.

Я выжил в жерновах времени. Я победил. Дом построен, сын выращен, дерево… целый сад посажен. Я дома.

— Папа! Ваше Величество! — заметив нас, закричали мальчишки. — Скорее! Экспресс отправляется!

Мы с Петром ускорили шаг, стараясь не отставать от ритма, который сами же и задали.

История продолжалась, только теперь ее чернила состояли из пара, электричества и дерзкой мечты. И, кажется, это была хорошая история.

Эпилог

Двадцать первый век наступил в России строго по расписанию. Развалившись в кресле Императорской ложи Мариинского театра, я лениво взбалтывал шампанское, игнорируя сцену ради панорамного окна за спиной. За бронированным стеклом, дышал Петербург 2027 года.

Пожрав будущее, город переварил его в имперский ампир. Белокаменные иглы небоскребов, окантованные колоннадами и барельефами, вспарывали низкое осеннее небо. Между ними, скользя по невидимым магнитным струнам, проносились флаеры — ртутные капли, презирающие гравитацию.

Ни смога, ни пробок. Энергия текла от термоядерных реакторов, упрятанных глубоко в гранит, и отражалась от орбитальных зеркал. Чистота, стерильность, величие. Внизу, под прозрачным куполом пешеходного Невского, пульсировала толпа, омываемая вспышками голограмм — реклама, сводки бирж, фрактальное искусство. Древние же дворцы — Зимний, Аничков, Строгановский — застыли в неприкосновенности. Музей под открытым небом, нашпигованная начинкой звездолета.

— Скучаешь, Дим? — послышался голос Михаила II.

Самодержец Всероссийский расположился в соседнем кресле, расстегнув ворот парадного мундира. Тридцать пять лет, спортивная выправка и фирменный «романовский» прищур — смесь насмешки и стальной хватки. На запястье мягко пульсировал браслет комма — пульт управления половиной планеты.

Мы дружили с первого класса Лицея. Традиция, въевшаяся в генокод империи. Император и Смирнов. Как Петр и Петр. Как Алексей и Алексей. Теперь очередь Михаила и Дмитрия. Редко, но получалось в роду быть