"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов
Петр долго молчал, гипнотизируя темную воду.
— Может, ты и прав. Я рубил головы и бороды, чтобы заставить их шевелиться. А ты… ты дал им интерес.
Его тяжелая ладонь легла мне на плечо. Бумаги чуть не выпали с рук.
— Только помни, Канцлер. Железо — это хорошо. Но железо без души — мертвый груз. Мы строим машины, но сами в шестеренки превратиться не должны.
— Не превратимся. Пока у нас есть то, ради чего жить.
— Дети?
— Дети. И память о том, с чего начинали.
Петр кивнул, соглашаясь.
— Алексей справляется. Я вижу. Он правит мудро. Не рубит с плеча, как я, а разбирает узлы. Слушает, взвешивает. Канцлер ему в помощь…
Петр усмехнулся. Он расправил плечи, и передо мной снова возник тот самый гигант, который когда-то с топором в руках лазал по стапелям Воронежа, строя первую русскую эскадру.
— Ну что, граф. Двинули? И чай, поди, остыл. А холодный чай я не люблю.
Ветер, гонявший по аллеям сухую листву, выдохся, и Летний сад накрыла та особенная, хрустальная тишина, свойственная лишь погожим осенним дням. Шум столицы, восставшей из болот, остался за кованой оградой, превратившись в ровный, едва различимый гул работающего механизма. Далекий, басовитый рев парового буксира с Невы напомнил: время не замерло, оно мчится вперед на всех парах, сжигая тонны угля.
Петр буравил даль, где золотая перспектива аллеи сходилась в точку, растворяясь в солнечной дымке. Я, шел чуть поодаль, исподтишка изучая его профиль.
Десятилетие перековало его. Ушла нервная дерганность, растворилось вечное напряжение человека, спящего на пороховой бочке. Глубокие рытвины морщин на лбу разгладились, словно невидимый скульптор стер с лица печать бесконечной войны. Если раньше Петр напоминал перетянутую пружину, готовую в любой момент сорваться и ударить, то теперь передо мной возвышался утес. Монолит. Человек, осознавший масштаб своей гравитации и переставший доказывать миру право на существование.
Тиски, сжимавшие его полжизни — стрелецкие бунты, нарвский позор, стройки на костях, животный страх за династию, — разжались. Осталась только мудрость. Тяжелая, как чугунная отливка, мудрость победителя.
— Знаешь, граф, — пробубнил он низким басом, не поворачивая головы. — Часто я размышлял: а не зря ли я тебя тогда, в самом начале, из грязи выдернул? Не совершил ли роковой ошибки?
Он удивленно остановился в ступоре. Петр хмыкая тое встал.
— Не слишком ли ты резов, Петруха? Слишком быстрый. Слишком…
В усы царя скользнула усмешка — хитрая, почти мальчишеская, совершенно не вяжущаяся с сединой.
— Многие мне в уши дули, особенно попервой. Алексашка Меншиков шипел: «Опасайся его, Мин Херц. Не наш он. Колдун. Слишком умен, обведет вокруг пальца, продаст и купит». Да и попы наши, бородатые, крестились при твоем имени. «Дьявол», говорили. «Огненный Шайтан».
— И что ты отвечал, Государь? — вопрос вырвался сам собой. Статус «чужака» и «пришельца» никто не отменял.
Петр медленно повернулся. В выцветших от балтийских ветров глазах, ясных и пронзительных, не было ни угрозы, ни подозрения.
— Отвечал, что умных бояться — себя не уважать. Дураков страшись, граф. Дурак — он как слепая лошадь в пожар: куда понесет, не ведает, затопчет и своих, и чужих. А умный… С умным всегда можно сторговаться. Если, конечно, знать, как держать узду.
Вместо привычной подозрительности в его взгляде читалась гордость. Причем, за себя, за свое чутье.
— Я ведь сразу смекнул, что ты не прост. С первой встречи, когда ты мне про пушки байки травил. Глаз у меня, Петруха, пристрелянный. Я людей насквозь вижу, как стекло. И в тебе я разглядел мастера, увидел искру.
Он поднял руку и медленно сжал кулак, словно ловил невидимый уголек.
— Я рискнул. Раздул. И вот…
Широкий жест охватил пространство — сад, город, небо с силуэтами дирижаблей.
— … пожар на полмира. Мы запалили этот мир. И теперь он светится нашим огнем.
Тяжелая рука опустилась мне на плечо, едва не пригнув к земле.
— Мы с тобой историю так раскрутили, брат, что историки еще сто лет будут лбы расшибать, пытаясь понять, как это у нас вышло. Из лаптей — в паровозы. Из битых — в хозяева Европы. Из медвежьего угла — в центр мира.
Царь говорил с интонацией, не терпящей возражений.
— Кто бы мог помыслить двадцать лет назад, что англичанка будет у нас в ногах валяться, торговый договор вымаливая? Что австрияк нам руду за бесценок гнать станет? Что в Париже наши «Катрины» небо заслонят? А ведь это мы сделали. Мы.
— Это ваша воля, Петр Алексеевич, — возразил я. Лесть здесь была ни при чем — чистая констатация факта. — Без вашей воли мои чертежи так и остались бы бумажками. Я — механик. Вы — двигатель.
Петр хмыкнул, перенося вес на трость.
— Воля… Воля без разума — это дубина, граф. Ею можно череп проломить, но храм не построишь. Я махал этой дубиной полжизни. И что? Кровь, пот, хребты ломаные, а толку чуть. Стены кривые, фундамент плывет.
Он посмотрел мне в глаза, без намека на улыбку.
— А мы с тобой стали молотом. Кузнечным, твоим паровым. Умным молотом. Ты подкладывал заготовку, указывал точку удара, а я бил. Я прикладывал силу. И мы выковали Империю.
Царь вздохнул, и в этом звуке слышалось колоссальное облегчение.
— Я ведь один был, Петр. Вокруг толпа. А ты…
Повисла пауза.
— Ты пришел и просто встал рядом. В упряжку. Не просил, а давал. Не ныл, а делал. И я понял: вот оно. То, чего мне не хватало.
Нарушая все мыслимые протоколы и этикет, Петр шагнул ко мне и крепко обнял. От него пахло дорогим табаком, дубленой кожей и той неуловимой аурой абсолютной власти, которая въелась в поры навсегда.
— Спасибо тебе, друг. За то, что был. За то, что не сбежал, когда все трещало по швам. За то, что верил в мое безумие, когда даже я сомневался.
Я стоял, оглушенный, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Человек, способный казнить одним движением брови, благодарил меня как равного.
— И тебе спасибо, Государь. За возможность.
— Возможность… — он отстранился, и на губах заиграла легкая улыбка. — Мы из него выжали досуха. Теперь пусть другие попробуют сделать лучше.
Петр выпрямился, оправил кафтан, возвращая себе привычную деловитость.
Я набрал в грудь прохладный осенний воздух. Раз уж сегодня день откровений, то и я
