Режиссер из 45 III - Сим Симович

Разобрал до винтика, а потом лишние детали остались.

— Ну, этот-то работает, — заступилась Алина. — Смотри, свет загорелся.

Наконец, после долгих мучений и шаманских плясок с антенной, изображение стабилизировалось.

Экран вспыхнул голубоватым светом. Линза, наполненная водой, увеличила картинку, делая её выпуклой и немного загадочной.

Показывали концерт. На экране, в черно-белом мареве, стояла певица в длинном платье и беззвучно открывала рот.

— Звук! Звук давай! — скомандовал Степан.

Владимир повернул ручку громкости. Комната наполнилась треском, сквозь который прорвался голос Руслановой: *«Валенки, да валенки…»*

Это была магия.

Дети, забыв про игрушки, сели на ковер перед телевизором, открыв рты. Для Вани и Юры этот ящик, в котором жили маленькие поющие люди, был круче любой сказки.

Владимир отошел к дивану, сел рядом с Алиной. Он обнял её за плечи.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Удивительно, — прошептала она, не сводя глаз с экрана. — Они там, в студии, поют, а мы их видим здесь. Прямо сейчас. Это правда окно, Володя.

Владимир смотрел не на экран. Он смотрел на лица своих близких, освещенные мерцающим голубым светом кинескопа. Лицо Степана, гордое и довольное. Лицо Хильды, спокойное и счастливое. Лица детей. Лицо Алины.

В 2025 году, откуда он пришел, телевизоры были тонкими как лист бумаги, показывали в 8К, но никто уже не смотрел их вот так — всей семьей, с замиранием сердца. Там это был фон. Здесь это было Событие.

— Мы теперь как в будущем живем, — сказал Степан, откусывая яблоко. — Скоро, небось, и по телефону друг друга видеть будем.

Владимир улыбнулся.

— Будем, Степа. Обязательно будем.

* * *

После обеда, когда телевизор, выполнив свою миссию, был торжественно накрыт бархатной салфеткой («чтобы кинескоп не выгорал», как авторитетно заявил Степан), гости ушли гулять с детьми во двор.

В квартире стало тихо.

Владимир решил заняться тем, до чего у него никогда не доходили руки на неделе. Мужской работой.

Он переоделся в старые брюки и клетчатую рубашку, достал ящик с инструментами. Нужно было починить полку в комнате Вани, которая покосилась под тяжестью книг, и подклеить ножку стула.

Алина крутилась рядом. Она не ушла отдыхать, не села за книгу. Ей нравилось быть с ним, подавать гвозди, придерживать доску.

— Знаешь, — сказала она, когда Владимир, зажав гвоздь в зубах, примерялся молотком к полке. — Я иногда смотрю на наш дом и не верю.

— Чему не веришь? — спросил он неразборчиво, не выпуская гвоздь.

— Что это всё наше. Навсегда. Помнишь ту комнату в коммуналке? Холодно, соседка злая, примус чадит. А теперь… Хрусталь, ковры, телевизор. ЗИМ под окном.

Владимир вынул гвоздь, вбил его одним точным ударом.

— Вещи — это просто вещи, Алина. Сегодня они есть, завтра нет. Важно то, что между стенами.

— Я не про вещи. Я про ощущение. Страх ушел, Володя. Я больше не вздрагиваю, когда слышу шаги на лестнице. Я знаю, что это или ты, или Степан, или почтальон. Это… это такое счастье — не бояться.

Он отложил молоток. Повернулся к ней. В её глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Иди ко мне.

Она подошла, и он усадил её на верстак (импровизированный, из старого стола). Встала между его ног, положила руки ему на плечи.

— Ты счастлива, Алина? — спросил он серьезно, глядя ей в глаза. — Просто так, без «но». Без оглядки на мои странности, на мою работу, на то, что я иногда пропадаю ночами на монтаже?

— Я счастлива, — ответила она твердо. — Потому что ты настоящий. Ты не играешь в мужа, Володя. Ты живешь. И я живу рядом с тобой. Мы построили крепость. Не из камня, не из ордеров на квартиру. А из… не знаю. Из борща. Из твоих рубашек, которые я глажу. Из смеха Юрки.

Она провела пальцем по его щеке, где была легкая щетина (в воскресенье он позволял себе не бриться).

— Ты моя крепость, Володя. Самая надежная в мире.

Он поцеловал её ладонь. Пальцы пахли деревом и ванилью.

— А ты — мой очаг. Крепость без очага — это просто груда камней. Холодных и мертвых.

Они стояли так долго, просто обнявшись, в запахе стружек и домашнего уюта. Владимир чувствовал, как Альберт внутри него, тот циничный, знающий будущее человек, растворяется, уступает место простому советскому мужику, который починил полку и теперь обнимает любимую жену. И это было лучшее чувство на свете.

* * *

К пяти часам вечера квартира наполнилась ароматами, от которых у любого потекли бы слюнки. Алина готовила праздничный обед. Просто так, без повода. «Воскресный обед для стаи», как она это называла.

В духовке томилось жаркое в горшочках — мясо с картошкой, грибами и луком, под крышечкой из теста. На столе стояли соленья (Хильда оказалась мастерицей по маринованию огурцов), селедка под шубой, пирожки с капустой.

Степан и Хильда вернулись с прогулки румяные, шумные, принеся с собой запах морозного воздуха (ноябрь все-таки давал о себе знать). Дети были уставшие, но довольные.

— Ну, хозяйка! — прогудел Степан, увидев накрытый стол. — Это ж пир на весь мир! У меня слюна уже до колен.

— Мойте руки и за стол! — скомандовала Алина. — Горшочки стынут!

Застолье было долгим, шумным и веселым.

Владимир достал из буфета бутылку грузинского вина «Хванчкара» — любимого вина Сталина, которое теперь, благодаря статусу лауреата, перепадало и ему.

— За нас! — сказал он тост, поднимая рубиновый бокал. — За этот дом. За то, чтобы двери здесь открывались только друзьям.

— И чтобы крыша не текла! — добавил Степан, чокаясь.

Они ели жаркое, обжигаясь, отламывая куски хлебной крышечки, макая их в густой соус. Это было невероятно вкусно. Простая, понятная, честная еда.

Разговор тек лениво, перескакивая с темы на тему.

— А наш-то, — кивнул Степан на Ваню, который уплетал пирожок. — В школе вчера отличился.

— Что такое? Двойку принес? — встревожилась Хильда.

— Если бы! Подрался!

— Как подрался? — ахнула Алина.

— Героически! — Степан сиял от