Режиссер из 45 III - Сим Симович

долго лежал без сна, глядя в потолок и улыбаясь своим мыслям. Альберт внутри него молчал. Ему нечего было добавить. Жизнь оказалась лучшим сценаристом, чем любой человек из будущего.

Глава 29

Воскресное утро ноября 1952 года началось на Покровке не с резкого звонка будильника, не с требовательного телефонного треска и уж тем более не с грохота в дверь. Оно началось с запаха.

Густого, теплого, сдобного запаха, который, казалось, имел цвет — золотисто-сливочный. Так пахнет только в доме, где царит абсолютный мир: ванилью, свежесваренным кофе и жареным тестом.

Владимир открыл глаза, но тут же зажмурился от яркого луча, который пробился сквозь щель в плотных бархатных шторах. Этот луч был наглым и веселым, в нем плясали пылинки — маленькие танцоры в своем бесконечном броуновском вальсе.

Он потянулся под тяжелым стеганым одеялом, чувствуя каждой клеточкой тела ту особенную, ленивую негу, которая бывает доступна только человеку, знающему, что сегодня ему никуда не надо. Ни на студию, ни в министерство, ни на «ковер».

По кровати что-то поползло. Что-то маленькое, теплое и решительное.

— Папа! — раздался шепот прямо над ухом. — Папа, вставай! Там солнце!

Владимир приоткрыл один глаз. Перед ним, нависая как маленькая гора, сидел Юра. Ему было уже три с половиной. Он был в фланелевой пижаме с мишками, с взлохмаченными после сна волосами, точь-в-точь такими же жесткими, как у отца.

— Солнце? — переспросил Владимир голосом заговорщика, хватая сына в охапку и затаскивая под одеяло. — А мы его поймаем!

Визг, возня, щекотка. Кровать, старая, добрая, с никелированными шишечками, жалобно скрипнула, но выдержала. Это была их утренняя традиция — пять минут борьбы с «пещерным медведем», в роли которого выступал папа.

Когда запыхавшийся и красный от смеха Юра наконец выбрался из «берлоги», Владимир сел, спустив ноги на паркет. Он оглядел спальню.

За последние годы эта комната изменилась. Исчезла та спартанская бедность, с которой они начинали. Появился пушистый ковер на полу, заглушающий шаги. На комоде стояли флаконы духов, шкатулка с украшениями, фотографии в красивых рамках. Это было гнездо. Уютное, обжитое, теплое гнездо, свитое женщиной, которая знала цену покою.

Владимир надел халат, сунул ноги в тапочки и пошел на запах.

На кухне царила Алина.

Она стояла у плиты, спиной к нему. На ней был простой домашний халат в мелкий цветочек, перехваченный поясом на тонкой талии. Волосы она заколола наверх, открыв беззащитно-белую шею, но одна упрямая прядь всё равно выбилась и щекотала щеку.

Она что-то напевала себе под нос. Не советский марш, а какую-то легкую, джазовую мелодию, которую они слышали по радио на прошлой неделе.

Владимир остановился в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается горячая волна благодарности. Альберт, живший в его памяти, знал много женщин. Красивых, умных, современных. Но ни одна из них не умела создавать *это*. Эту атмосферу, в которой хочется раствориться без остатка.

Алина почувствовала его взгляд. Обернулась. В руках у неё была лопатка, с которой капало масло.

— Проснулись, сони? — улыбнулась она. — А я уже вторую партию сырников дожариваю.

— Ты волшебница, Алина, — сказал он, подходя и целуя её в висок. — Как ты всё успеваешь?

— Секрет фирмы, товарищ режиссёр. Садись. Кофе готов. Настоящий, в зернах, Степан вчера достал где-то по своим каналам.

Завтрак в то утро растянулся на час. Они ели горячие сырники со сметаной и домашним вареньем (тем самым, августовским, из ягод, собранных на даче). Юра, перемазанный сметаной, рассказывал какой-то невероятный сон про летающего кота. Ваня, прибежавший из своей комнаты уже умытый и причесанный (школьная привычка), деловито намазывал масло на булку.

Владимир смотрел на них, слушал звон ложек о фарфор, и думал, что вот она — высшая точка его карьеры. Не Сталинская премия, не «ЗИМ» во дворе, не аплодисменты в «Ударнике». А вот этот стол. Эта скатерть с вышивкой ришелье. Этот смех Алины, когда Юра опрокинул молочник.

— Знаешь, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — У меня сегодня сюрприз. Технического характера.

Алина насторожилась.

— Ты опять притащил домой какую-нибудь железяку со студии?

— Обижаешь. Это не железяка. Это окно в мир. Степан должен подойти с минуты на минуту. Будем проводить инсталляцию.

Словно в ответ на его слова, в дверь позвонили.

* * *

Степан вошел в квартиру, отдуваясь и пыхтя. В руках он держал огромную картонную коробку, перевязанную бечевкой. Следом за ним, неся что-то, завернутое в одеяло, шла сияющая Хильда.

— Фух! — выдохнул Степан, осторожно опуская ношу на пол в гостиной. — Тяжелый, зараза! Чистый чугун! Здравия желаю, хозяева! Принимайте аппарат!

— Что это? — Алина с любопытством обошла коробку.

— Это, Алина, прогресс, — торжественно объявил Владимир, доставая нож, чтобы разрезать веревки. — Это КВН-49. Телевизор.

Когда картонные створки упали, на свет явилось чудо инженерной мысли. Небольшой, деревянный ящик с крохотным, размером с почтовую открытку, экраном.

Алина разочарованно протянула:

— Такой маленький? А коробка была огромная…

— Не в размере дело, а в принципе! — Степан поднял палец вверх. — Это, матушка, радиоволны, превращенные в картинку. Но! — он сделал театральную паузу. — Чтобы картинка была большой, у нас есть спецсредство. Хильда, вноси!

Хильда развернула одеяло и достала огромную стеклянную линзу, похожую на гигантскую каплю воды в пластиковой оправе.

— Линза, — пояснил Владимир. — В неё наливается дистиллированная вода. Или глицерин, так изображение четче. Ставится перед экраном — и вуаля! Кинотеатр на дому.

Следующие два часа квартира превратилась в инженерную лабораторию.

Владимир и Степан, засучив рукава, устанавливали аппарат на почетное место — на тумбочку в углу, накрытую кружевной салфеткой. Это был чисто мужской ритуал. Они спорили, куда направить комнатную антенну («рога»), крутили ручки настройки, сыпали терминами: «строчная развертка», «гетеродин», «помехи».

— Левее, Степа, левее! — командовал Владимир, глядя в экран, где сквозь снежную бурю пробивались какие-то тени. — Нет, теперь рябь пошла. Назад!

Алина и Хильда наблюдали за этим с дивана, перешептываясь и хихикая.

— Мальчишки, — сказала Хильда. — Им дай только что-нибудь покрутить. В Берлине он так же радиоприемник чинил.