Режиссер из 45 III - Сим Симович

давно хотела спросить. Но боялась испортить момент.

— Спрашивай. Сегодня можно всё.

— Что будет дальше? Ты всегда говоришь загадками. «Я знаю», «я обещаю». Но ты никогда не говоришь прямо. Мы… мы будем счастливы? Или этот щит, который ты повесил… он упадет?

Владимир доел вафельный хвостик стаканчика. Вытер руки платком.

Он мог бы сказать ей правду. Что через год умрет Сталин. Что будет амнистия, потом оттепель, потом кукуруза, потом застой. Что Юра вырастет и, возможно, станет физиком или врачом.

Но зачем? Знание будущего — это проклятие, которое он нес один. Делить его с ней — значит отравить её безмятежность.

— Аль, — он взял её лицо в ладони. — Слушай меня. Щиты падают. Империи рушатся. Люди меняются. Но есть вещи, которые не меняются. Мы будем жить. Мы вырастим детей. Мы состаримся вместе. Я буду ворчать, что у меня болит спина, а ты будешь варить мне этот твой вишневый компот и ругать за то, что я курю в комнате.

— Ты обещаешь?

— Я знаю. Я видел это в сценарии.

Аля улыбнулась. Этого ответа ей было достаточно.

— Тогда поехали домой. Я хочу к Юре. И к тебе.

* * *

Но домой они поехали не сразу.

Владимир свернул в тихие переулки Арбата. Старая Москва, одноэтажная, деревянная, с палисадниками и сиренью, свешивающейся через заборы, спала.

Он остановил «ЗИМ» в тупике, под огромным раскидистым тополем. Фонарь здесь не горел, и в машине было темно и интимно, как в купе.

— Мы не доехали, — шепнула Аля, но не сделала попытки выйти.

— А мы никуда не спешим.

Владимир обнял её, и они просто сидели в тишине. Салон машины, отгороженный от мира толстыми стеклами и шторками на задних окнах, стал их маленькой крепостью.

Аля положила голову ему на плечо, и он чувствовал запах её духов — «Красная Москва», которая на её коже пахла не резко, а тепло и пряно, смешиваясь с запахом её волос.

Его рука скользнула по её спине, чувствуя каждый позвонок сквозь тонкую ткань платья.

— Ты устал, — сказала она утвердительно. — Не физически. Душой. Я вижу, как ты напряжен, даже когда улыбаешься. Этот фильм, эти приемы, Берия… Это всё высасывает тебя.

— Есть немного. Это как держать небо на плечах. Атланты тоже устают.

— Положи небо. Хотя бы на пять минут.

Она начала целовать его. Не в губы, а в глаза, в виски, в лоб, словно пытаясь поцелуями разгладить морщинки усталости. Её пальцы массировали его шею, зарывались в волосы.

Это было невероятно приятно. Владимир закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Полностью. Растечься по сиденью, отпустить контроль, перестать быть «попаданцем», «режиссером», «защитником». Стать просто мужчиной, которого любит женщина.

Они целовались долго, медленно, с наслаждением исследуя друг друга, как будто в первый раз. В тесном пространстве машины, под шорох тополиной листвы за окном, их близость была особенно острой.

Рука Владимира нашла её колено, поднялась выше, по бедру. Аля выдохнула, прижалась к нему теснее.

— Володя… — шепнула она. — Здесь тесно.

— Зато никто не найдет.

— А если милиция?

— Я скажу им, что лауреат Сталинской премии проводит репетицию новой мелодрамы.

Она рассмеялась — тихо, грудным смехом, который сводил его с ума.

— Ты неисправим.

Они не стали заходить далеко — не то место, не то время, да и уважение к этой женщине и к себе не позволяло превращать «ЗИМ» в альков для быстрых утех. Но эта игра, эти прикосновения, этот жар, вспыхнувший в темноте, напомнили им обоим, что они живые, молодые и страстные.

Когда они наконец отстранились друг от друга, у обоих горели щеки и блестели глаза. Аля поправила прическу, глядя в зеркальце заднего вида.

— Губы распухли, — констатировала она. — Как я детям покажусь?

— Скажешь, что ела очень горячее мороженое.

— Дурак, — она легонько шлепнула его по руке, но в этом жесте было столько любви, что Владимир готов был получать такие шлепки вечно.

* * *

Они вернулись домой за полночь. Квартира встретила их тишиной и запахом детского мыла — видимо, Хильда купала детей перед сном.

На кухонном столе лежала записка от Степана: *«Уложили гвардию в 22:00. Потерь нет. Котлеты в холодильнике. Спокойной ночи, романтики»*.

Владимир и Аля, стараясь не шуметь, прошли в детскую.

Юра спал в своей кроватке, обняв плюшевого медведя. Ваня — на раскладушке, сбросив одеяло на пол.

Они постояли над детьми, держась за руки.

— Вот оно, — шепнул Владимир. — Наше настоящее бессмертие.

— Они красивые, — сказала Аля. — Юрка на тебя похож. Тот же лоб упрямый.

— А глаза твои. Добрые.

Они вышли в свою спальню. Владимир открыл окно. Ночная Москва ворвалась в комнату прохладой и шумом редких машин.

Аля сняла платье, повесила его на спинку стула. Осталась в комбинации. Подошла к окну, встала рядом с мужем.

Владимир обнял её со спины, положив подбородок ей на плечо.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За этот день. За то, что украл меня. За стихи. За мороженое. За то, что ты заставил меня почувствовать себя девчонкой.

— Привыкай. У нас впереди целая жизнь. И я собираюсь красть тебя регулярно.

— Я не буду сопротивляться.

Они стояли у окна, глядя на спящий город. Где-то там, за горизонтом, уже занимался новый день. День, который приближал их к неизбежным переменам. Но сейчас, в эту майскую ночь 1952 года, они были счастливы.

И этого счастья было так много, что его хватило бы, чтобы осветить всю Москву без всяких электростанций.

Владимир поцеловал жену в шею и закрыл окно.

— Спать, — сказал он. — Завтра воскресенье. Завтра мы идем в зоопарк. Я обещал Ване показать слона.

— Ты и слона уговоришь сыграть в твоем кино?

— Если понадобится — уговорю. Но завтра у нас выходной. Завтра мы просто зрители.

Они легли в постель, и Аля тут же уснула, положив голову ему на руку. А Владимир еще