Московское небо - Константин Градов
Дела принимали двадцать шестого.
Меня в избу не звали. Я и не лез: два майора в штабной — это их разговор, не мой. Стоял у крыльца, держал руки в карманах шинели. В нагрудном лежал кисет — на самом дне, махорки на одну закрутку, не больше; я его берёг и не доставал. Рядом — тетрадка. Её тоже не доставал, только чувствовал краем, под клапаном, ровный знакомый вес.
Они сидели долго. Через окно доносилось ровно, негромко: говорил больше Кошкин, своим обычным голосом, без подъёма, как читают опись имущества. Перечислял, должно быть, что и в каком состоянии: машины в строю, машины в ремонте, остаток горючего, остаток боезапаса, личный состав по эскадрильям, убыль за зиму. Полчаса, может, чуть дольше. Кожуховский выходил дважды, приносил папки, уносил другие. Один раз вынес карту, ту самую, рабочую, с пометками за зиму, — нёс её бережно, на вытянутых руках, будто боялся смять.
Снег за крыльцом подтаивал. С застрехи капало, и капли пробили в сугробе ровный ряд лунок, одна к одной, как от пулемётной очереди, только медленной, растянутой на часы. Я стоял и считал их, чтобы не думать о том, что решается за стеной и что от моего стояния тут не зависит ничего.
Потом дверь открылась.
Кошкин вышел первым. Шинель чистая, сапоги начищены, как всегда, — даже здесь, в распутицу, он умудрялся держать сапоги в порядке, и я никогда не понимал как. На крыльце он остановился на три секунды. Он всегда так стоял, входя и выходя, будто отмерял что-то про себя, прежде чем шагнуть. Потом спустился. Планшет под мышкой; я знал, что в нём карта, сложенная вчетверо, ровно по сгибам, иначе он её не складывал.
Он прошёл мимо меня. Не остановился, не глянул, не сказал ни слова — будто меня у крыльца и не было. У штабной избы стояла эмка, забрызганная грязью по самые стёкла, обычная штабная машина, каких много. Кошкин сел на заднее сиденье. Прежде чем закрыть дверцу, он один раз ударил пальцем по папке, что лежала у него на колене, — сверху, плоско, как ставят точку в конце строки. Дверца хлопнула. Эмка тронулась, забуксовала на месте, потом схватилась, развернулась в грязи, разбрызгивая жижу веером, и пошла к дороге.
Он не обернулся.
Я смотрел вслед, пока машина не скрылась за избой, и ждал внутри хоть чего-нибудь. Не дождался. Ни злости, ни торжества, ни облегчения. Стоял пустой, как капонир без машины. Я ведь весь февраль и март носил в себе, как заряд под крылом, мысль, что он неправ, что постановка задачи была негодная, что людей кладут зря, — и держался этой правотой, как держатся за поручень в трясущемся кузове. А теперь он уезжал, и правота никуда не делась, осталась при мне, целая, — только наполнить ею было нечего и некого. Двоих она не вернула. Меня в должность не вернула — это сделает завтра Трофимов, тремя сухими словами, и к Кошкину это уже не будет иметь отношения.
Кошкин убыл на следующий день. Не под арест. Не в санбат. Не «снятый». В распоряжение штаба ВВС фронта. Так это называлось в бумаге.
Бурцев стоял у стенки сарая, привалившись плечом, газета свёрнута в руке. Он не разворачивал её второй день — носил с собой, как носят привычную вещь, не глядя.
— Убыл? — спросил я.
— Убыл, — сказал Бурцев. — Бумага пришла.
Больше он ничего не прибавил. Не объяснил, чья это бумага, откуда, что в ней написано, кто кому что передал по линиям, которых я не видел и не должен был видеть. И я не спрашивал. Кравцов ещё в середине марта обронил: наверху это так не оставят. Вот — не оставили. Только «не оставили» оказалось не громом, не правдой во весь голос, не разбором с трибуны, а тонким листком, который пришёл откуда-то сверху и переложил человека из одного места в другое. Без шума. Как переставляют отметку на карте: без объяснений, без звука. Был врио командира полка — стал в распоряжении штаба фронта. Где-то там, выше, сложили рапорты, доклады, цифры убыли за зиму, чьи-то слова, сказанные в нужные уши, — сложили и решили. Мне этого решения не показали, и я так и не узнал, что в нём перевесило. Может, и ничего особенного. Может, просто вернулся Трофимов, и место занялось само собой.
А двое из третьей не вернулись. Гаврилов и Ерёмин. Их капониры стояли в сотне шагов, пустые, и никакая бумага сверху их не закрывала.
Двадцать седьмого Трофимов вызвал меня.
В избе было натоплено, пахло сырой шинелью и махоркой, в углу подсыхали на верёвке чьи-то портянки. Трофимов сидел за столом — за своим столом, к которому Кошкин за три месяца так ни разу и не сел, стоял всегда рядом, будто стол был не его, а чужой, временно одолженный. Перед майором лежали бумаги, стопкой, придавленные с угла гильзой. Он не поднял головы сразу: дописал строку, поставил перо в чернильницу, промокнул написанное краем пресс-бювара. — Соколов. — Я, товарищ майор. — Первую держишь ты. Штатно. До апреля оформим.
Он проговорил это так, как говорят про распределение горючего или про график дежурств. Без нажима, без значения в голосе, не отрываясь толком от бумаг. Не «ты был прав». Не «я во всём разобрался». Не «отстранение снимаю». Просто — первую держишь ты. Командир, которому надо, чтобы полк работал, ставит на место единицу, которая должна работать, и не объясняет единице, отчего она снова на месте. Так было правильно. Объясни он, скажи он мне хоть слово про Кошкина, про то, кто был прав, — и всё бы скривилось, стало бы про обиду, про сведение счётов. А так это было просто про дело.
— Есть, — проговорил я.
— Иди, — он снова взялся за перо, кашлянул в кулак, коротко. — Земля подсохнет — работать будем. Готовь людей.
Я вышел. Во дворе мокрый снег к вечеру сделался ещё темнее, набряк водой и оседал под сапогами с тихим чавканьем. Я постоял у крыльца, поглядел на низкое небо, на стоянку, на капониры — и пошёл в землянку.
Внутри было тесно и тепло, накурено до сизой пелены под потолком. Захаров сидел ближе к печке, под рукой, как всегда; кисть,
