Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

Политруком он выпустился с курсов еще перед Зимней войной. С тех пор он всегда старался быть для командования «правильным». Постоянно держался за буквы инструкций. Исполняя все пункты неукоснительно, он искренне считал, что искупает этим и свое происхождение из семьи кулаков, и то преступление с пожаром… Он никогда не позволял себе на людях усомниться в идеалах, провозглашаемых партией. Потому что ему казалось, стоило усомниться однажды — и все, что он построил за эти годы, вся его карьера, которая и была для него жизнью, рухнула бы, как карточный домик.

И вот теперь появился этот капитан Епифанов. С его странным ночным прицелом иностранного производства, с его лыжниками в балаклавах и на иностранных лыжах, с его безалаберным отношением к записям в документах, к журналам и инструкциям. Пантелеев не был дураком. Он видел, что капитан воюет умело, что люди за ним идут, что потери минимальны, а трофеи — огромны.

Но для Пантелеева эти обстоятельства значили мало. Потому что Епифанов воевал, нарушая инструкции. Потому что его методы нигде не были прописаны и официально одобрены. К тому же, капитан вел себя с ним слишком нагло. Совсем не так, как позволяли себе другие командиры вести себя по отношению к политработникам…

А еще в позах и взглядах этого Епифанова проскакивало нечто столь угрожающее, что Пантелеев его побаивался. Этот человек не вписывался в инструкции, не помещался в привычные рамки. И потому Пантелеев не знал, чего от него следует ожидать. Он терялся в догадках. А вдруг это провокация? Вдруг наверху кто-то поднял дело того сгоревшего детского дома и решил докопаться до истины, развивая расследование на предмет того, не затаился ли сын врага-кулака и малолетний поджигатель в десантных войсках, и не ожидает ли он подходящего момента, чтобы переметнуться к немцам? Вдруг его, Пантелеева, проверяют через этого капитана, присланного из НКВД?

С другой стороны, старший политрук понимал, что имейся подобные основания у командования, и с ним обошлись бы сразу очень сурово. А раз действуют опосредованно, пытаясь, возможно, через этого капитана выяснить какие-то детали, то неопровержимых доказательств против него у системы нет. И все равно, лучше бы от этого Епифанова избавиться.

Пантелеев вздохнул, думая об этой вероятности. Он писал рапорт. Подробный, честный, без утайки. Хотел упредить, описав все: и как капитан Епифанов с отрядом лыжников присоединил к себе десантников, и как они разгромили немецкие гарнизоны, и как взяли склад с трофеями, и как теперь к ним присоединились кавалеристы Белова. Он решил, что напишет, что лично наблюдал за действиями капитана и не обнаружил признаков предательства или шпионажа. Напишет, что капитан пользуется авторитетом у бойцов, воюет храбро и умело, добивается результатов. Может, тогда этот капитан из НКВД прекратит смотреть на него с таким подозрением? Или его побыстрее отправят куда-то на повышение?

Закончив писать, Пантелеев поставил подпись и заверил личным шифром. Теперь рапорт был готов, чтобы отправить его по инстанциям. Вот только, через кого же передать наверх бумагу в этой лесной глуши? Это был вопрос совсем не праздный. Но, с появлением кавалеристов, решение этой бюрократической задачи уже не казалось Пантелееву столь безнадежным, как раньше. У майора Васильева явно имелась прямая связь с командованием.

Он поднялся со ступеньки крыльца и направился к бойцам. Как только Пантелеев написал рапорт, ему самому стало легче. Теперь не нужно больше думать, как все сформулировать. К тому же, бумажная работа всегда успокаивала его, приглушая старую детскую травму психики. И он уговаривал себя, что ему нужно просто делать свою работу. А капитан все-таки в чем-то прав: людей надо подбодрить. Они устали в рейде, проголодались и замерзли.

Когда Пантелеев подошел к десантникам, объявив построение, он увидел в глазах у них не только усталость, но и тот самый искренний огонь веры в лучшее, который делает красноармейца верным продолжателем дела Ленина. И это Пантелееву нравилось, поскольку укладывалось в идеологическую схему управления массой.

— Товарищи десантники! — его голос, привычный к митингам, звучал громко, уверенно. — Товарищи бойцы! Поздравляю вас с успешным выполнением боевой задачи! Вы разгромили вражеский гарнизон, захватили богатые трофеи и не понесли потерь. Это — результат высокой организованности, дисциплины и боевого мастерства! Вы проявили себя, как верные ленинцы и строители коммунизма. Вы сегодня сражались с немцами не только ради изгнания их с родной земли, а и ради лучшего будущего для всего народа. И сегодня вы положили в фундамент победы над врагами еще один весомый камень. Командование вами гордится!

Пантелеев говорил еще несколько минут, подбирая нужные слова, наблюдая, как постепенно лица десантников становятся спокойнее, как уходит напряжение после похода и боя. Потом он распорядился насчет горячей пищи и размещения на отдых. Потом пошел пересчитывать и переписывать в формуляр по номерам трофейное оружие. Дела, дела, дела: в них он видел спасение от мрачных мыслей о своем прошлом, которые преследовали его всегда. Паранойя у Пантелеева не проходила со временем. Она лишь усиливалась.

Только вечером, когда все дела были закончены, а усталые десантники улеглись спать, и он остался один в маленькой, натопленной местными партизанами командирской баньке на краю деревни, Пантелеев позволил себе сесть на лавку, закрыть глаза и снова вспомнить лица отца и матери, младшую сестренку и младшего брата. Родители погибли, но его брат и сестра, вполне вероятно, выжили. Но, он не знал, где их теперь искать. Ведь прошло столько лет… К тому же, искать их он боялся, лишь вспоминая о них и горько вздыхая.

— Григорий Максимович, — раздался голос от двери.

Пантелеев вздрогнул, открыл глаза. На пороге стояли капитан Епифанов и майор Васильев. Оба без шапок, без шинелей и гимнастерок, вообще без одежды, а только в простынях, используемых вместо полотенец. В руках у Епифанова был немецкий термос, а Васильев держал три металлические кружки.

— Чай, — сказал кавалерист, поставив кружки на лавку и разливая горячий напиток. — Настоящий, трофейный, офицерский. С сахаром. Вы, наверное, не ужинали еще.

Пантелеев хотел отказаться, но не смог. Он взял кружку, вдыхая аромат крепкой качественной заварки. Епифанов и Васильев уселись напротив, медленно отхлебывая свой чай.

— Знаете, — сказал Васильев негромко, — я воевал в разных местах. Даже на Халхин-Голе. И понял одну вещь. На войне люди делятся не на храбрых и трусливых, не на умных и глупых, а на живых и мертвых. А еще — на тех, кто ищет виноватых, и тех, кто