Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

— Значит, все не зря, — пробормотал Ловец, складывая бумагу и убирая ее в свой командирский кожаный планшет.

— Да уж, — Васильев уселся на лавку и покрутил в пальцах папиросу. — С такими козырями можно и с генералами на равных говорить. Только ты, капитан, не обольщайся. Судоплатов — мужик умный. Он не за твои красивые глаза такой приказ подписал. Он прикинул: если получится у тебя все — ему плюс, а если нет — ты крайний.

— Знаю, — кивнул Ловец. — Иного и не ждал.

Он снова посмотрел на карту, разложенную на столе. Васильковский узел. Дороги, высоты, немецкие позиции, которые сам разведал, базируясь на безымянной высоте, когда ходил оттуда через линию фронта со своим прицелом, дарящим ночное зрение.

— Михаил Семенович, — сказал он, — у меня к вам предложение. Не как к командиру эскадрона, подчиненному Белову, а как к человеку, который хочет спасти Ефремова и его 33-ю армию. Не знаю почему, но мне кажется, что вы искренне в этом заинтересованы.

— У меня в штабе Ефремова служит сын. А я сам женат на родственнице генерала, — сообщил Васильев.

— Тогда все понятно, — кивнул Ловец. — Вы говорили, у вас нет точных разведданных по слабым местам немецкой обороны. У меня есть. Но я не могу их использовать в полную силу, пока моя группа — сама по себе, ваши конники — сами по себе, а десантники, которых мы по лесам собираем, вообще считаются потерянными для своих частей. Судоплатов дал добро на координацию. Значит, давайте координироваться. По-настоящему.

— Конкретнее, — Васильев прищурился.

— Мне нужна связь с генералом Беловым. Не через неделю, не через три дня, а сейчас. Я заметил, что у вас есть рация, ее антенна торчит из переметной сумки на одной из лошадей. А у меня есть информация, которая позволит вашему корпусу нанести удар там, где немцы его не ждут, и продержаться до подхода основных сил. И, — Ловец помедлил, — у меня есть люди, которые этот удар помогут подготовить в самые ближайшие дни.

Васильев долго молчал, глядя на карту. Потом произнес:

— С Беловым я свяжусь. Но учти, капитан: генерал — человек осторожный. Он не кинется в авантюру только потому, что какой-то капитан из НКВД, пусть даже с санкцией Судоплатова, наобещает ему с три короба. Ему нужны доказательства.

— Будут доказательства, — пообещал Ловец. — Через сутки. Максимум, через двое, мои люди притащат сюда штабного вражеского офицера вместе с картами и прочими документами.

Васильев смотрел на Ловца. Взгляд его изменился. Исчезла та настороженность, с которой он разговаривал час назад. Исчезло желание переподчинить, проверить, поставить на место. Осталось только то, что Ловец видел в глазах своих десантников после первого удачного боя: доверие.

Майор докурил, сунул окурок в пустую консервную банку, надел папаху, поправил ремень.

— Ну что, капитан, — сказал Васильев, поднимаясь. — Теперь мы с тобой в одной связке. Белову я доложу сегодня же. У меня, действительно, своя рация есть, не хуже твоей. Думаю, генерал заинтересуется.

— А Ефремов? — спросил Ловец.

— А Ефремову Белов сообщит, — твердо сказал Васильев. — Передадим, что помощь уже здесь. Не бумажная, а настоящая. Ты со своими лыжниками, я с конниками, а там, глядишь, и еще десантники с партизанами подтянутся. Сколько у тебя людей?

— Двести тридцать семь, — ответил Ловец. — Плюс раненых тридцать шесть, они пока в госпитале.

— Хм, так это уже почти батальон, — Васильев хмыкнул с удовлетворением. — У меня — пятьдесят семь всадников, но каждый за троих воюет. Давай к вечеру составим план. Куда бить, чем бить, когда отходить. А я за это время устрою тебе связь со своим корпусом и с Ефремовым.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— И еще, капитан. Ты это… прости, что не поверил тебе сразу. Там, при трофеях… Война, нервы. Думал, еще один самозванец объявился. А ты, оказывается, всерьез воюешь.

— Бывает, — пробормотал Ловец.

Васильев хотел что-то еще сказать, но передумал. Кивнул и вышел из штабной избы, осторожно притворив за собой дверь, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

* * *

Старший политрук Пантелеев не пошел сразу выполнять поручение капитана Епифанова. Вместо этого он остановился на крыльце соседней избы, присел на заснеженную ступеньку и, достав из планшета карандаш, начал быстро писать что-то в маленьком блокноте.

Рука его не дрожала. Он вообще давно отучил себя от лишних эмоций. Они выдают признаки слабости, а слабость в его положении была непозволительной роскошью. Еще с девятнадцатого года, когда ему только исполнилось семь лет, его отца, сельского кулака, забрали красные в пять утра, как саботажника продразверстки, и расстреляли во дворе, а мать вытащили за волосы из дома и потом закололи штыком в сарае, после того, как надругались над ней. С того момента он определил для себя главное правило выживания при новой власти: никакой тени в биографии быть не должно.

Он рос в детском доме. Вел себя тихо. Но, однажды ночью он поджег этот детский дом, чтобы скрыть все следы своего происхождения. Ведь вместе с деревянной постройкой сгорели и папки с личными делами воспитанников. И он не горевал, что на пожаре погибли почти все воспитанники и преподаватели. Никто тогда не понял, что поджог совершил именно он. Подумали на врагов революции.

А ему это происшествие сошло с рук. Наоборот, ему стало легче, потому что перевели в другой детский дом, в другой город. Туда отправили его одного. И там лучше кормили. Да еще и дали на новом месте фамилию Пантелеев, которой он назвался, взяв ее от другого ребенка, сгоревшего на пожаре так, что было уже и не опознать. Сообщив в канцелярии, что он сын рабочих, погибших в Гражданскую, он сразу изменил к лучшему свое положение. Дети перестали дразнить его сыном кулака, наоборот, на новом месте все жалели, как сиротинушку и погорельца. И никто никогда эти его слова не проверял, никто не заподозрил, что он вовсе не Пантелеев. Да и кто же не поверит испуганному ребенку, пережившему пожар, устроенный саботажниками?

В старших классах он прилежно учился, стал сначала пионером, потом — комсомольцем. Когда призвали в армию, сделался активистом и политинформатором. Когда вступил в партию, ему было двадцать два. Молодой, горячий, только что назначенный комсоргом полка, он был отправлен