Ликвидация 1946. Том 1 - Петр Алмазный
— Я предлагаю задействовать внутренний ресурс, — твердо сказал я и изложил идею.
Лагунов остался невозмутим. Покровский в присутствии шефа высказаться не решился. После паузы полковник молвил ровным голосом:
— Ты просчитал последствия?
— В основном да. Мы свяжем банду боем прямо в расположении. В любом случае. Путь даже минут на десять-пятнадцать. Она уже не будет полноценной боевой силой. Конечно, лучше нашему подкреплению подоспеть вовремя, но даже если немного опоздают, это будет уже не так страшно.
Полковник все же выдал свое раздумье тем, что пару раз провел пальцами по углам рта.
— Так, — подытожил он. — Хорошо, начни. От разговора в любом случае мы ничего не потеряем. Но если ты почувствуешь, что на этого типа положиться совершенно нельзя, что он безнадежен — в этом случае придется действовать по обстановке.
— Понял, — спокойно ответил я.
Вмешался подполковник:
— Но прямо так взять и пойти к нему нельзя. Можно сгореть! Засекут, донесут… Тогда все лопнет.
— Тоже верно, — Лагунов был невозмутим. — Что предлагаешь?
— Кукушка чистая нужна, — сказал я.
«Кукушкой» на чекистском сленге иногда обозначалась конспиративная квартира («к/к» в оперативных документах).
Полковник хмыкнул. Подумал. Решился:
— Ладно. Так и быть. Ради такого случая дам одну свою. Личную…
И разъяснил, где находится его персональная «кукушка». Спросил, естественно:
— Как его туда доставить?
— Кудрявцева привлеку.
— Справится?
— Должен.
— Ладно. Действуйте. Стой! Во-первых, держи ключ.
Он открыл ящик стола, вынул ключ, перекинул мне.
— А во-вторых…
Снял трубку, велел адъютанту срочно вызвать Кудрявцева.
Тот возник через минуту, ошарашенный внезапным вызовом:
— Товарищ полковник…
Лагунов прервал его взмахом руки:
— Кудрявцев! В течение дня поступаешь в полное распоряжение майора Соколова. Все текущие дела пока оставь. Важнее ничего нет. Усвоил?
— Есть!
— Соколов, Кудрявцев, свободны. Машина будет в вашем распоряжении, я позвоню. Покровский, останься. Еще есть дело.
Мы вышли. По лицу старшего лейтенанта видно было, что он замотивирован дальше некуда. Полковник в психологии разбирался.
— Идем ко мне, — велел я.
Зашли в кабинет, в течение десяти минут обсудили тему. Еще раз я убедился в толковости и рвении молодого чекиста. В том, что он скорее умрет, чем не выполнит задачу.
— Ну давай, — я дружески хлопнул его по плечу. — Понял, значит, где я буду?
— Конечно!
— Все, жду. Машину возьми. Смотри, чтобы никакой лишний глаз вас не увидел!
— Сделаем, Владимир Палыч!
— Надеюсь.
И я отправился на «кукушку». Разумеется, проверялся постоянно. Убедился, что никаких хвостов нет, незамеченным проник в квартиру, отворив дверь бесшумно.
Оставалось ждать.
Время текло странно. С одной стороны, мучительно долго. Я ждал, ждал, ждал… Это казалось бесконечным. А с другой — когда раздался условный тихий стук в дверь, мне вдруг почудилось, что происходящее со мной летит, стремительно, только-только мы с Кудрявцевым расстались, и вот он уже здесь.
Я распахнул дверь.
Кудрявцев умелым движением втолкнул в прихожую маленького щуплого человечка с растерянным, даже обалделым лицом. Человечек был в штатской, затасканной одежде.
— Он? — кратко спросил я.
— Он самый, — старлей вошел следом.
Я закрыл дверь.
— Документы?
— Вот, — Кудрявцев протянул удостоверение личности офицера.
Я взял, всмотрелся: Зайцев Афанасий Кузьмич. Капитан. Год рождения — 1906.
— Ты объяснил ему, кто мы и по какому поводу?
— В общих чертах. Представился.
— Разумно, — я протянул документ Зайцеву, смотревшему на меня преданным и перепуганным взглядом. — Входите, Афанасий Кузьмич! Присаживайтесь. Разговор у нас будет долгий. Серьезный. Садитесь, говорю! И приготовьтесь к объяснениям.
Бестолковый замполит дрожащей рукой сунул удостоверение в карман пиджака, присел. Все это он делал механически и вряд ли запомнил эти движения. Он сознавал только, что явно проштрафился:
— То… товарищ майор…
— Пока товарищ. Но похоже, скоро я для вас буду гражданин майор.
Зайцев побелел как лист ватмана.
— Ка… как, гражданин…
— Пока еще товарищ, — подбодрил я его. — Как, спрашиваете? Так это вы у самого себя спросите — как⁈ Как вы допустили контрреволюцию у себя под носом? Политработник! Не кочегар, не плотник! А?
Тут я угадал верно. Слово «контрреволюция» было для Зайцева хуже, чем «преисподняя».
— У себя⁈
— У вас, у вас. В строительном батальоне. Вы что, не видели, кто такой Сурков? Он предатель! Изменник. Немецкий пес цепной. Он сколотил банду у вас на глазах! Вы что, не знаете, какой у вас личный состав батальона? Что за ним нужен глаз да глаз? И этот глаз — вы! Партийный контроль. Вам партия доверила этот пост. А глаз оказался слепой. Позор! Срам!
Во время этой речи выражение лица замполита поменялось раз десять, наверное. Ужас, раскаяние, преданность, жаркое желание все исправить — все это бежало по мимике и взгляду, готовясь прорваться словесно. И прорвалось, когда я умолк:
— Товарищ майор, разрешите доложить?
— Излагайте.
Он глубоко, прерывисто вздохнул, сделал плаксивую физию и торопливо начал говорить.
По его словам, он начал подозревать, что с Сурковым дело нечисто. Хотел доложить Проценко. Но не решился.
— Я признаю, товарищи, — горько обратился он к нам обоим, — признаю, что я того… Не хватило принципиальности партийной. Да! Оказался не на высоте положения. Признаю. Проявил мягкотелость и политическую близорукость. Проценко, он ведь знаете, какой мог быть! Как рявкнет! Особенно когда подшофе…
— Ага, — презрительно сказал Кудрявцев. — Он рявкнет, а у тебя сразу в кальсонах мокро. А на роже: чего изволите⁈
— Подшофе! — передразнил я. — Значит, командир батальона злоупотреблял спиртным, а замполит его покрывал. И сам, наверное, прикладывался?
Покаянный вид замполита без слов подтвердил эту гипотезу.
— Отлично! — с сарказмом прогремел я. — Превосходно! Лучше не бывает.
— Ну, — потупился Зайцев, — знаете… Не хотелось выносить сор из избы.
— И какой же из тебя политработник после этого? — холодно спросил Кудрявцев.
— Да никакой, — в тон ответил я. — Как из негра лыжник. Короче, капитан! Все твои ротозейство, безответственность, халатность — это, бесспорно, трибунал и… Сколько ты думаешь ему впаяют, Иван?
— Да лет десять, — брякнул тот.
Зайцев сидел ни жив, ни мертв. Вроде и не дышал.
— Пожалуй, — согласился я. — И счастье, что ты жив еще, капитан. Счастье. А вот Проценко уже нет. Ты понял⁈
Это я произнес с подавляющим напором. Так, что Зайцев завис между тем светом и этим.
— Как… — севшим голосом прошелестел он.
— Да очень просто. Проще некуда.
И пояснил, сгустив краски для психологии. В данной версии самоубийство Проценко превратилось в убийство, а в прочем все осталось так же — труп в подполе, исполнители и так далее.
Замполит слушал меня в том же состоянии полусмертного ступора, однако способности соображать не потерял. Уже хорошо.
— Постойте… Как
