Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов
Агафья хихикала в кулак, окончательно покоренная «ученым барином».
Когда подали чай, разговор сам собой свернул на прошлое. Я ожидал жалоб на непризнанность или Академию, но Кулибин вдруг заговорил о фейерверках.
— Вы, сударыня, наверное, и не видывали такого, — рассказывал он Маше, отодвигая чашку. — Нынче пиротехника — это так, баловство. Пошумели, порохом повоняли — и всё. А при дворце матушки Екатерины… Там это был театр! Театр огня!
Его глаза, колючие и цепкие, подернулись мечтательной дымкой.
— Помню, в девяностом году, в Таврическом дворце… Князь Потемкин давал праздник. Я тогда строил машину для «храма Славы». Представьте: ночь, Нева черная, как смола. И вдруг — залп! Небо разрывается тысячами звезд! Но не хаотично, нет! Огни сплетаются в вензеля! Буквы горят: «Тебе!». И всё это отражается в воде, множится…
Маша слушала, затаив дыхание, подперев щеку рукой.
— И всё это — механика? — тихо спросила она.
— Она самая, голубушка! — Кулибин поднял палец. — Там же ракеты не просто так летели. Там направляющие, там фитили рассчитаны до секунды. Ошибка в расчетах — и вензель перекосит, конфуз перед императрицей! А цвета? Мы мешали соли, искали чистый изумрудный огонь, чтобы он не переходил в желтизну… Это ведь тоже наука. Заставить огонь танцевать менуэт — это посложнее, чем пушку отлить.
Я смотрел на него и видел другого человека. Не сварливого старика, обиженного на век, который его не понял. Я видел художника. Человека, который любил красоту так же сильно, как точность. И я понимал, почему его чертежи затвора были похожи на часовой механизм. Он не мог делать просто «шпингалет». Ему нужно было, чтобы металл «пел».
— А сейчас? — спросила Агафья, подливая ему чаю. — Неужто не делаете больше огней?
— Сейчас другое время, матушка, — вздохнул Кулибин, и тень пробежала по его лицу. — Сейчас время железа. Время пара. Время… — он бросил быстрый, острый взгляд на меня, — время винтовок.
Повисла пауза. Тяжелая, звенящая. Он знал, зачем я его позвал. Он знал, что мы будем делать завтра в цеху. Мы будем убивать, пусть и во имя спасения.
Чтобы разрядить обстановку, Маша тихо сказала:
— Сашенька проснулся. Слышите?
Из детской донесся требовательный хнык. Маша встала, но я опередил её:
— Сиди, родная. Я схожу.
Я вернулся с сыном на руках. Сашка, теплый после сна таращил глаза на незнакомого бородатого деда, сидящего за столом.
Кулибин замер. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, вдруг разгладилось.
— Наследник? — спросил он тихо.
— Александр Егорович, — с гордостью представил я.
Иван Петрович медленно, словно боясь испугать, полез во внутренний карман сюртука.
— А у меня ведь… для него кое-что есть. Думал, мальчонка постарше, но… Красоту, её ведь любой возраст понимает.
Он вытащил на свет маленькую, с ладонь размером, шкатулку из полированного ореха. Поставил её на скатерть, среди чашек и вазочек с вареньем.
— Позвольте? — он посмотрел на меня.
Я кивнул, перехватив сына поудобнее, чтобы ему было видно.
Узловатые пальцы мастера коснулись шкатулки. Раздался тихий, мелодичный щелчок скрытого замка. Крышка откинулась.
Внутри, на бархатной подушечке, сидела птичка. Крошечная, размером с колибри. Она была сделана из металла, но каждое перышко было выгравировано с такой немыслимой точностью, что казалось настоящим. Латунь, медь, серебро — металлы переливались, создавая оперение.
Кулибин взял крошечный ключик и сделал два оборота.
И тут случилось чудо.
Птичка ожила.
Она повернула головку — раз, другой. Клюв открылся. Раздалось чистое, переливчатое пение. Не скрип пружин, не механический свист, а настоящее соловьиное коленце.
Крылья расправились. Тончайшие пластинки металла затрепетали, создавая иллюзию полета. Птичка махала крыльями, вертела головой и пела.
В столовой воцарилась тишина. Даже Агафья перестала греметь посудой.
Сашка в моих руках замер. Его глазенки расширились. Он потянулся пухлой ручонкой к чуду, издавая восторженный: «Дай!».
Маша ахнула, прижав руки к груди.
— Иван Петрович… Как это возможно? Она же… как живая!
Кулибин улыбался. Улыбался той самой улыбкой творца, который видит, что его творение принесло радость.
— Пневматика, сударыня, и немного акустики. Внутри мехи, крошечные свистки… А крылья — это кривошипный механизм, только очень маленький. Я её три года собирал. Глаза посадил, но…
Он посмотрел на Сашку, который, не мигая, следил за трепещущими крыльями.
— Для будущего инженера, — сказал старик. — Пусть смотрит. Пусть видит, что механика — это не только копоть и грохот. Это жизнь. Это душа, заключенная в металл.
Я смотрел на заводную птичку. На эти шестеренки, которые были подогнаны с такой точностью, какая и не снилась современным оружейникам. Я смотрел на лицо своего сына, освещенное восторгом. На счастливые глаза Маши. На умиленную Агафью.
Этот маленький, теплый мирок. Хрупкий, как стекло лампы.
И меня накрыло осознанием. Острым, как бритва.
Вот ради чего я на самом деле всё это делаю. Не ради абстрактной Империи, не ради славы в учебниках истории, и уж точно не ради того, чтобы перекроить мир по лекалам Берга.
Я строю телеграфы, варю пироксилин и спорю до хрипоты из-за затвора винтовки — ради вот этой минуты.
Ради того, чтобы в этот дом не ворвался чужой солдат. Чтобы сапог завоевателя не растоптал эту механическую птичку. Чтобы этот уютный свет пьезолампы не сменился заревом пожара, а этот детский смех — плачем.
Кулибин создал птицу, чтобы она пела и радовала. Я заставляю его создавать затвор, чтобы он убивал.
Это чудовищный парадокс. Но в моем мире, в том жестоком будущем, из которого я пришел, и в этом настоящем, которое стоит на пороге войны, только сила способна защитить красоту.
Птичка закончила песню, сложила крылья и замерла. Сашка разочарованно хмыкнул, требуя продолжения.
— Заведем еще, барин, не плачь, — ласково сказал Кулибин, снова берясь за ключик.
Я перехватил его взгляд. Старик смотрел на меня поверх очков, и в его глазах я прочитал понимание. Он тоже это знал. Он знал, что его гений может создавать игрушки, а может — оружие. И он сделал свой выбор, приехав сюда, на мой прокопченный завод.
— Спасибо, Иван Петрович, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо. — Это лучший подарок.
— Берегите её, — ответил он, передавая мне ключик. — Механизм тонкий. Пыли боится.
— Сбережем, — твердо пообещал я. — И не только её.
Вечер закончился поздно. Мы еще долго пили чай, Кулибин рисовал на салфетке схему нового ветряка для мельницы (не удержался-таки!), а Маша, качая заснувшего Сашку, слушала наши споры с улыбкой.
Когда Иван Петрович ушел, я долго стоял у окна, глядя в темноту, где угадывались силуэты заводских труб.
Завтра мы вернемся в цех. Завтра мы будем точить
