Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Это часы, Иван Петрович! — выпалил я. — А мне нужна винтовка! Мне нужна пушка, которую будет заряжать безграмотный мужик из Рязани, по колено в грязи, с замерзшими пальцами, под дождем и картечью!

Я взял другой карандаш и жирно перечеркнул его изящные рычаги.

— Какая зубчатая передача? Какой эксцентрик? Песок попадет — и всё, клин застрянет! Пружина лопнет на морозе — и орудие молчит!

— Но надежность запирания… — начал было Кулибин, краснея от гнева.

— Надежность — это простота! — я быстро, схематично набросал рядом продольно-скользящий поворотный затвор. Тот самый, бердановский, мосинский, маузеровский принцип. — Вот! Смотрите сюда. Цилиндр. Просто кусок стали. В нем — пропил. Рукоять.

Я показывал движения руками:

— Толкнул вперед — дослал патрон. Повернул вниз — боевые упоры зашли за выступы в ствольной коробке. Всё! Никаких пружин в запирании! Только сталь против стали!

Кулибин нахмурился, разглядывая мой грубый набросок.

— И всё? — спросил он недоверчиво. — Просто… шпингалет? Дверная задвижка?

— Именно! «Шпингалет», который держит давление в три тысячи атмосфер.

— Это же… это же примитив! — воскликнул старик, всплеснув руками. — Где красота мысли? Где полет? Вы предлагаете мне, механику Академии, делать дверные засовы?

— Я предлагаю вам сделать оружие Победы, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Красота мысли, Иван Петрович, должна быть в том, как точно будут подогнаны эти «засовы». Как сделать так, чтобы по этому затвору не били газы в лицо. Обтюрация! Вот где ваша задача. Как заставить металл расширяться при выстреле, закупоривая щели, и сжиматься обратно, чтобы открыть затвор?

Я ткнул пальцем в переднюю часть нарисованного затвора.

— Мне не нужны шестеренки. Мне нужны допуски. Мне нужна идеальная шлифовка. Мне нужно, чтобы этот «шпингалет» работал, даже если его в болоте искупают. Справитесь с такой…«простотой»? Или это слишком сложно для Академии?

Кулибин засопел. Он смотрел на мой рисунок, потом на свой «часовой механизм», потом снова на «шпингалет». В его глазах боролись художник и инженер. Художник требовал сложности, инженер начинал понимать жестокую логику войны.

— Обтюрация, говорите… — пробурчал он, почесывая нос карандашом. — Металл, который дышит… Расширяется и сжимается… Хм. А если сделать чашечку? Из мягкой меди? Или…

Он вдруг схватил чистый лист, отшвырнул мой «шпингалет» в сторону, но уже не с презрением, а с деловой злостью.

— Да, черт с вами, с вашим засовом! Пусть будет засов! Но если вы думаете, что просто выточить болванку на токарном станке будет достаточно, вы — дилетант, полковник!

Грифель снова застучал по бумаге, но теперь линии были прямыми, жесткими.

— Угол поворота должен быть рассчитан! Поверхности сцепления… Тут же трение будет дикое, если перекосит! Нужна смазочная канавка… Нужен экстрактор, чтобы гильзу рваную выдирать…

Он бормотал, погружаясь в транс. Он уже решал задачу. Мою задачу. Но своим гениальным умом.

— А зеркало затвора? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Вы подумали про зеркало? Газы прожгут его за десять выстрелов, если сталь будет сырой!

— Тигельная сталь, — напомнил я.

— Мало! — рявкнул Кулибин. — Нужна цементация! Поверхностная закалка! И… постойте-ка…

Он замер, глядя в пустоту.

— А ударник? Как вы собираетесь бить по капсюлю в этом вашем… «шпингалете»? Пружина должна быть внутри? Витая?

— Да. Спиральная пружина внутри стебля затвора.

— Ха! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Вот тут-то я вас и подловил! Длинную витую пружину, чтоб она не садилась и била ровно, сделать сложнее, чем мои шестеренки! Но… — он хитро прищурился, — я знаю, как навить такую струну. Есть у меня одна идейка с рояльной проволокой…

Он схватил папку с чертежами под мышку, словно это была его собственность, и повернулся к выходу.

— Куда вы, Иван Петрович? — окликнул я.

— Как куда? В мастерскую! — обернулся он, и в его глазах горел огонь, который я надеялся там увидеть. — Тут света мало! И станки нужны. Будем точить ваш «шпингалет». Только предупреждаю сразу: я его перечерчу! Допуски у вас — курам на смех. Мы сделаем так, чтобы он скользил как по маслу, но держал как скала!

Он вылетел из кабинета, забыв попрощаться. Я слышал, как в коридоре он уже распекал попавшегося под руку мастера: «Кто так резец затачивает? Варвары! Дайте дорогу!»

Я обессиленно опустился на стул. Иван Дмитриевич вышел из тени, слегка улыбаясь в усы.

— Кажется, мы нашли вашего инженера, полковник.

— Кажется, да, — выдохнул я. — Только боюсь, мне теперь придется построить ему отдельный завод, чтобы он был доволен качеством наших «шпингалетов».

— Построим, — спокойно ответил глава Тайной канцелярии. — Если эта штука будет стрелять так, как вы говорите — построим хоть два.

* * *

После бури, бушевавшей в моем кабинете, где летали чертежи и ломались копья по поводу допусков «шпингалета», я решил, что дипломатию нужно переносить на другую территорию. Заводской цех — место для войны с металлом, а вот ужинать лучше там, где пахнет не серой и машинным маслом, а сдобным тестом и уютом.

Я пригласил Ивана Петровича к нам.

Это был риск. Кулибин, разнесший в пух и прах систему отопления на заводе и мои познания в механике за пять минут знакомства, мог превратить семейный вечер в лекцию по термодинамике или скандал из-за неправильно заваренного чая. Но мне нужно было понять этого человека. Не инженера, а человека. Потому что работать с гением, который тебя презирает — можно, но сложно. А мне нужно было, чтобы он горел нашим делом.

Маша встретила новость с легким испугом, но, как истинная хозяйка, тут же развила бурную деятельность. Няня Агафья, узнав, что придет «тот самый механик, что государыне часы диковинные делал», и вовсе расцвела, вознамерившись закормить гостя до смерти.

Иван Петрович появился на пороге нашего тульского дома ровно в семь. Он сменил замасленный кафтан на парадный сюртук, который, хоть и отдавал нафталином и модой тридцатилетней давности, сидел на нем с каким-то особым, старорежимным достоинством. Борода была расчесана, саквояж с инструментами оставлен (слава Богу!) в прихожей.

— Честь имею кланяться, сударыня, — прогудел он, склоняясь к ручке Машеньки с галантностью, от которой повеяло паркетом Зимнего дворца времен Потемкина. — Слышал я про красоту тульских женщин, но вижу, что молва преуменьшала.

Маша зарделась, а я мысленно выдохнул. «Нижегородский Архимед» умел быть светским львом, когда хотел.

За столом Кулибин преобразился. Куда делись его ворчливость и менторский тон? Он ел с аппетитом, нахваливая расстегаи Агафьи так, что старушка, стоявшая в дверях с очередным блюдом, сияла, как начищенный самовар.

— Секрет, матушка, в тесте! — вещал Иван Петрович, подцепляя вилкой грибочек. — Нынешние повара муку жалеют, яйца водой разбавляют. А у вас — структура! Пышность! Это