Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Сами придумали? — в его голосе звучала откровенная насмешка. — Не верю. Уж простите старика, но я людей вижу. Вы — человек хваткий, распорядительный. Но вы не механик. У вас руки не так стоят. Чтобы такое придумать — надо жизнь положить, надо металл чувствовать кончиками пальцев. А вы карандаш держите как купец перо.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло машинным маслом, табаком и какой-то травяной настойкой.

— Это Кемпелен? Вокансон? Или масоны вам чертежи подметные возят из Англии? Или, может… — он понизил голос до шепота, и в глазах его мелькнул суеверный страх, смешанный с любопытством, — духов эфирных вызываете? Я слыхал, есть такие медиумы, что голоса слушают и записывают.

Я смотрел на этого русского Леонардо да Винчи и понимал: врать ему про «озарение» бесполезно. Он профессионал. Он видит разрыв между моим навыком и результатом.

— Не духи, Иван Петрович, — твердо ответил я. — И не масоны. Знания. Просто знания, которые опередили свое время. И мне нужен человек, который поможет эти знания приземлить. Сделать так, чтобы они заработали здесь и сейчас. Чтобы наши солдаты не гибли зря.

Кулибин долго смотрел на меня, поглаживая бороду. Потом хмыкнул.

— Знания, говоришь… Опередили… Ладно. Пусть будет так. Секреты у каждого свои. Я вот тоже вечный двигатель сорок лет ищу, да все никак… трения много.

Он повернулся к окну, снова глядя на дымящие трубы.

— Вечно у вас, дворян, все сложно. То «Кройдон», то паровые машины, то гальванизм. А трубу нормальную сложить не можете.

Он резко развернулся.

— Ладно, полковник! Показывайте, что у вас там за беда с этими вашими самопалами. Но учтите: если увижу халтуру или пренебрежение к механике — уйду пешком в Нижний! И никакие жандармы не удержат. Мне мои седины дороже ваших чинов.

— Не уйдете, Иван Петрович, — улыбнулся я, доставая из сейфа главную папку Берга с чертежами магазинной винтовки. — Когда вы увидите это… вас отсюда и палкой не выгонишь.

Пока мы «знакомились», в кабинет тихо вошел Иван Дмитриевич, и всё это время молча наблюдал за спектаклем с починкой телеграфа из угла комнаты.

Я достал папку. Ту самую, которую мои руки уже привыкли ощущать как тяжелый, горячий кирпич. Папку Берга.

— Иван Петрович, — я расчистил стол, сдвинув в сторону чернильницу и стопку накладных. — Оставьте телеграф. Это игрушка. То, что я хочу вам показать, требует не отвертки, а вашего воображения.

Кулибин неохотно оторвался от латунного механизма, протер очки полой кафтана и подошел к столу. Его взгляд был скептическим, словно он ожидал увидеть детские каракули.

Я развернул первый лист. Чертеж казенной части орудия. Но не глухой, литой, привычной для 1811 года, а открытой. Сквозной.

Старик навис над столом. Его кустистые брови поползли вверх, а затем резко сдвинулись к переносице. Он водил пальцем по линиям, не касаясь бумаги, и губы его беззвучно шевелились.

— Позвольте, — наконец произнес он, и в голосе его зазвенели нотки возмущения. — Что сие есть? Вы продырявили казенную часть?

— Именно. Это казнозарядное орудие, Иван Петрович. Заряд вкладывается сзади, а не забивается шомполом через ствол под огнем неприятеля.

Кулибин выпрямился, и кабинет огласился его раскатистым, почти саркастическим смехом.

— Казнозарядное! Ох, полковник, насмешили! — он хлопнул себя по бокам, и инструмент в карманах звякнул. — Да вы хоть знаете, почему пушки льют цельными, как колокола? Потому что там, в казеннике, ад! Там давление такое, что чугун стонет! А вы хотите заткнуть эту дыру… чем? Пробкой?

Он ткнул пальцем в чертеж затвора.

— Это же самоубийство! При первом же выстреле вашу «пробку» вышибет назад, прямо в лицо глупому канониру! Газы найдут щель, полковник. Всегда найдут. И разорвут ствол в клочья. Это не пушка, это мортира для стрельбы назад, по своим! Бред сумасшедшего!

Иван Дмитриевич насторожился, но я жестом успокоил его. Реакция была ожидаемой. Любой нормальный инженер этого времени сказал бы то же самое.

— Вы правы, Иван Петрович, — спокойно согласился я. — Если сыпать туда черный порох и затыкать дыру клином, как это делали в старину, всё так и будет. Канонир останется без головы.

Я полез в папку и достал второй лист. График. Кривая нарастания давления.

— Но мы не будем сыпать туда черный порох. Взгляните сюда.

Кулибин фыркнул, но очки поправил и наклонился ниже.

— Цифирь? Графики? Ну-с, и что тут у нас… Давление в канале ствола… Время горения…

Его палец замер на пике кривой.

— Постойте. Это ошибка. — Он поднял на меня глаза, в которых насмешка сменилась недоумением. — Черный порох так не горит. У него пик резкий, ударный. А тут… тут нарастание плавное, но сила… Сила втрое выше!

— Это пироксилин, Иван Петрович. Бездымный порох. Тот самый, который мы сейчас варим в Подольске, — тихо сказал я. — Он не бьет, как кувалда. Он толкает. Долго и страшно. И если мы сделаем ствол глухим, как вы привыкли, его разорвет не от слабости дна, а от того, что сталь не выдержит расширения по всей длине.

Старик замолчал. Он был гением, и его мозг сейчас лихорадочно переваривал информацию. Он смотрел на формулы, на расчеты прочности стенок ствола, которые я переписал из дневников Берга, адаптировав под местные меры веса.

— Сталь… — пробормотал он, теребя бороду. — Вы говорили про тигельную сталь. Значит, чугун вы отменили?

— Чугун — в прошлом. Нам нужна вязкая, прочная сталь. И нам нужен затвор, который выдержит это давление. Который запрёт газы намертво.

Кулибин снова склонился над чертежом казенника. Смеха больше не было. Скепсис исчез, уступив место профессиональному азарту человека, которому бросили вызов.

— Запереть, говорите… — он схватил карандаш, лежавший на моем столе, и, не спрашивая разрешения, начал чертить прямо на свободном поле моего документа. — Так, как нарисовано у вас — грубо! Примитивно! Просто задвижка? Фи!

Грифель заскрипел по бумаге.

— Смотрите, юноша! Здесь нужна механика! Изящная, как в планетарии! — Рука Кулибина летала, выводя сложные линии. — Вот тут мы ставим эксцентриковый вал. А здесь — систему рычагов. Канонир тянет за рукоять, рычаг проворачивает вал, тот, через зубчатую передачу, вдвигает клин… Потом срабатывают пружины, поджимая боевую личинку…

Я смотрел на рождающийся эскиз и чувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Это было красиво. Это было гениально. И это было абсолютно непригодно для войны.

На бумаге расцветал механизм, достойный лучших швейцарских часов. С десятком осей, пружинок, собачек и шестеренок.

— Иван Петрович! — я накрыл его руку своей ладонью, останавливая полет инженерной мысли. — Стойте!

— Что не так? — он возмущенно выдернул руку. — Смотрите, какая кинематика! Запирание в трех