Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский
Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.
К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.
— Ну что, не развалился, Санчо?
— Да вроде нет. — Пожимаю плечами.
Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.
— Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.
Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.
— Спасибо.
— Не мне, — сказал Рамон. — Себе. Честно заработал.
Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.
— До полуночи назад. Кто опоздает — будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией — полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку — я сам тому яйца отрежу. Все понял?
— Понял.
— Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.
Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.
* * *
Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже — календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.
Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы — все что угодно, что пахнет заграницей.
Чино почти сразу подцепил себе одну — тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.
Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит — либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.
Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.
Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.
За столом у стены сидели четверо. Двое в гражданке, двое в тельняшках под расстегнутыми рубахами. Загорелые, крепкие, явно с советского судна. Перед ними стояли бутылка рома, тарелки с чем-то жареным и наполненные стаканы. Один говорил быстро, с характерным одесским говором, другой отвечал лениво, протяжно, с тем самым русским матерком, который здесь, в кубинской духоте, резанул мне уши чуть ли не сильнее музыки.
Я замер. Русская речь. Не по радио. Не во сне. Не у меня в голове а живая, настоящая. Я слушал и почти физически чувствовал, как внутри что-то тянется к этим парням, как голодный к запаху хлеба. Они говорили о какой-то ерунде — про строгого стармеха, про смену, про то, как в Гаване одному не дали сойти в город, потому что тот при выгрузке спер банку краски. Потом кто-то вспомнил Одессу, потом заговорили про сигареты, про курс, про то, что в Черном море осенью опять будет мерзкая качка. Ничего важного. Но я слушал это как лучшую в моей жизни музыку.
— Что, Санчо, влюбился? — захихикала рядом девка Чино, заметив, как я смотрю на соседний столик.
— В язык, очень красивый — отвечаю ей, а сам продолжаю слушать.
Она не поняла, но улыбнулась так, будто поняла все.
Я отвернулся, сделал глоток и снова стал слушать. Один из советских моряков засмеялся, бросил:
— Да иди ты нахер, Колька, я тебе серьезно говорю…
И мне, от одного этого родного «иди ты нахер», стало так хорошо, что я чуть не прослезился.
Чино, к тому времени, уже был заметно пьянее, чем стоило бы. Еще не в хлам, но уже так, когда крыса начинает считать себя волком. Он шептался со своей кубинкой, пил, косился по сторонам. Потом заметил соседний столик. Что именно его зацепило — русский язык, чужая уверенность, или просто нужда на ком-то показать зубы — я не понял. Но понял другое: сейчас полезет.
Сначала он просто громко заржал в сторону советских. Потом отпустил какую-то реплику по-испански про «blancos de mierda» (белое дерьмо), надеясь, что те не поймут. Те, конечно, слов
