Живой Журнал. Публикации 2007 - Владимир Сергеевич Березин

что он пишет, гению на всё наплевать — он портит девок, валяется пьяный в канаве, и, оставив горсть стихотворений, умирает под капельницей. А вот ремесленнику надо учиться.

Надо задуматься, над некоторыми обстоятельствами, потому что это часть ремесла.

Довлатов чуть не идеальное пособие для современного писателя средних лет.

Во-первых, нужно понять, как обстоят между тобой и твоим лирическим героем. Попросту — с тем человеком, что говорит «Я» в твоих текстах. Надо выстроить с ним отношения — а это куда сложнее, чем выстроить супружеские отношения, да. Потому что читатель вечно провоцирует рассказчика слиться с героем, и всё время врать, как человека вернувшегося с рыбалки.

Во-вторых, нужно сообразить, где грань выдуманного — потому что хоть ты кричишь каждый раз, что никого не хотел обидеть, этого всё равно не услышат, а, услышав — не поверят. И бояться надо не трёх ребят, что встретят тебя в подъезде (с ними-то можно договориться), а почтальона, что заставит тебя расписаться в судебной повестке.

В-третьих, нужно опасаться русского алкогольного мифа. Алкоголизм закреплён за русским писателем, но кроме пьянства есть немало других пороков. И какой выбрать — тоже вопрос. И человек, крепко и много пьющий, будет высосан читателем как стакан. Некоторые сожаления будут высказаны обществом по поводу безвременной кончины, но если хочешь её отдалить, надо быть осмотрительным (а это многих разочаровывает).

В-четвертых, это вопрос твоей группы, который нужно разрешать всё время. Это всё время компромисс. И можно, конечно, говорить и писать что думаешь, но тогда не удивляйся, что это никому не нужно.

Много что можно извлечь из внимательного чтения Довлатова, если ты не просто читатель, а идёшь за ним след в след.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2007

История про Валдай

Ехал среди лесов и везла меня одна молодая девушка (брат её пил да курил на переднем сиденье). Работали они на Мосфильме и теперь снимали на Валдае фильм по роману Головачёва "СМЕРШ-XXI".

Приь этом девушка вполне здраво пересказывала мои статьи десятилетней давности (которых, понятно, не читала) — о том, что признание писателя должно быть только в спарке "книга-фильм". Я, правда, прибавлял, что у фантастов этот дуэт превращается в трио: книга-фильм-игра.

Но я не о том — выбор Головачёва Кончаловским вполне показателен: есть у В.В. что-то этакое, что сближает его навсегда с фильмом "Обитель зла", причём так, что никакая нахуй Мила Йовович в русском варианте не нужна.

Ух, веселье! Там ведь классический набор — герой считается погибшим при транспортировке психотронного оружия. Напарник-предатель рвётся к мировому господству. Две бабы, разумеется. И всё это безобразие, включая пригожих ддевок, заставляет героя бросить как Холмсу своих пчёл в Суссексе и навести порядок в этом прекрасном и яростном мире.

Да только мне вот непонятно, что за Головачёв без проповедей в духе Даниила Андреева, а если там есть весь этот регулюм, то как его переварит кончаловский.

А игру Головачёву сделают быстро — чай не STALKER. Прямо на движке от DOOM.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2007

История про разговоры DCCCLXV

— Вчера пришёл Арбитман. Надел белые тапочки, пошёл по коридору… Я дождался, пока он сядет в кресло, и мимоходом говорю:

— Вот, кстати, это — тапочки Ван Зайчика. Хорошие тапочки, да.

Они, впрочем, уже начали действовать — точь-в-точь, как отравленная гераклова туника. Было поздно — и Арбитман решил умереть красиво и ничего не стал отвечать. Только ужасная гримаса кривила его лицо.

— Жестокий Вы, Березин! Разве можно так с Ромой? Его же апоплексический удар мог хватануть!

— Ничего, не хватил. Живым ушёл — у меня свидетели есть.

— В этом я не сомневался. Но обязан был отметить Вашу жестокость. В любом случае — начало обнадёживающее.

— Не знаю. Продолжения пока не случилось. У меня вступило в спину. Пришлось выпить водки и закусить опрятамию

— "Опрятамию" — это очепятка или по-научному? А у меня в качестве закуски виноград и арахис. И хрен бы с ним, с Быстернетаком.

— Ну с ними целых два хрена — действующий и сотленный.

— Как я посмотрю, Вы сегодня настроены особенно философически!

Извините, если кого обидел.

27 мая 2007

История про разговоры DCCCLXVII

— Там не было никакого стихотворения. Не было и нет.

— Есть-есть! Не надо грязи!

— Ковровые ворсинки на теле были, порезы бритвой были, а стихотворения не было!

— Нет, есть. Есенин Эрлиху его суёт.

— Я смотрел внимательно, вроде не сует. Неужто осмотрелся? Я все-таки протестую! Же аккузе! Есенина — канделябром? Он что — катала? Куда подевалась верная рукоять нагана?

— Тише! Молчите! Вы что, захотели, чтобы вас нашли висящим на коаксиале?

— Молчу, молчу.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2007

История про разговоры DCCCLXVIII

— Мариенгоф в этом фильме хотел от Есенина котлетой откупиться. Сам Россию продал, а Есенину- котлету. Сука.

— Слушайте, а вот сцена с девушкой, которую они позвали постель греть, за котлету, а сами сидели отвернувшись, и она на них якобы обиделась — вошла? Такая дивная могла бы быть сцена. Впрочем, что это я…

— А где это там?!!

— У Мариенгофа где-то. Я уже сейчас точно не помню, но точно есть.

— Эге!

— Ага! Ну там не очень-то велик выбор, либо "Мой век", либо "Роман без вранья". Скорее даже "Роман", по интонации. Жалко мне, что я так давно этого не перечитывала — сейчас бы взять, но нельзя, нельзя!

— Я думаю, что имеется в виду вот что: "Но до конца зимы все-таки крепости своей не отстояли. Пришлось отступить из ванны обратно — в ледяные просторы нашей комнаты.

Стали спать с Есениным вдвоем на одной кровати. Наваливали на себя гору одеял и шуб. По четным дням я, а по нечетным Есенин первым корчился на ледяной простыне, согревая ее дыханием и теплотой тела.

Одна поэтесса просила Есенина помочь устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые бедра и пышные плечи.

Есенин предложил поэтессе жалованье советской машинистки, с тем чтобы она приходила к нам в час ночи, раздевалась, ложилась под одеяло и, согрев постель ("пятнадцатиминутная работа!"), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой.

Дал слово, что во время всей церемонии будем сидеть к ней спинами и носами уткнувшись в рукописи.

Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую