Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

прошлое у моего прототипа довольно страшное (фамилию Шлайн я взял, кстати, из своего детства, у меня был такой одноклассник. За сто солдатиков, сукин сын, мне без смеха руку пропорол). Так сложилось, что в далекие годы, не очень, правда, хлебные, у меня был другой приятель Владик Брагилевский, не знаю жив ли. В школе, где мы вместе учились, говорили по-русски. Мы оба говорили на этом языке. Очень хороший язык. Прошлое у моего прототипа, которого зовут, конечно, иначе, страшное. В 1945 году его отец, разведчик, побывавший в плену, был посажен своими коллегами на пятнадцать лет в лагеря. Еврейский мальчик ходил, дико подумать, с клеймом сына эсэсовца. Отец выжил. А сын решил кому-то что-то доказать, и пошёл в спецслужбы.

— Вы следите за рынком детективной и шпионской литературы? Для вас есть какие-то ориентиры?

— Из последнего, что читал, так это Нормана Мейлера — "Призрак проститутки" на русском. По-английски роман называется "Harlot's Ghost". Интересно, что Мейлер упоминает там мелочи, на которые я и сам обращал внимание. Например, есть способ обдурить детектор лжи: наглотаться слабительного, страдать от приступов "медвежьей болезни", все ответы идут "под напряжением" и объясняют это панической трусостью. Но, конечно, книга сильна другим, стилем и своим психологизмом. Назову ещё роман "Организованная преступность" другого американца Николаса фон Хофманна — о Чикаго 1931 года. Назвал бы Владимира Волкова с его великолепной книгой на французском "Перевербовка". В один присест прочитал роман датчанина Питера Хега "Смилла и её чувство снега". Люблю читать Пола Теру, Овида Деморриса. Из того, что перечитываю время от времени, это в основном Грэм Грин, прежде всего его автобиография "A sort of Life", на которой год назад его сын сделал мне надпись, и, с моей точки зрения, шедевр, который стоит рядом с книгами Набокова и Газданова, его "Комедианты". Мне кажется, что детективная и шпионская литература нуждается в этих прилагательных только тогда, когда она и не литература вовсе, а нечто скачанное с прокурорских файлов. Кстати, я с удовольствием прочёл старую повесть Юлиана Семенова "Он убил меня под Луанг-Прабангом". За джипом, в котором сидит его герой, гоняется самолёт из тех, чьи пилоты и приходили ко мне брать подпись на летном листе когда-то. У меня, конечно, есть свои литературные пристрастья. Меня отталкивают книги, которые пишутся для того, чтобы коррумпировать читателя "кровью и спермой", ради публики, нуждающейся в примитивном шоке-сплетне. Но, я понимаю, надо зарабатывать деньги, порнографы насилия тоже "кушать" хотят. За это не осудишь. Немногие "кто там был" знают, что правда большинства — это правда некомпетентных. Так уж повелось.

— Я думаю, тут ещё есть две опасности — как бы опасность справа и опасность слева. То есть опасность абсолютной документальности, которая убивает литературу с одной стороны и опасность развязной развлекательности, которая превращает литературу в одноразовое чтиво. С одной стороны читателю интересно, как устроена всякая шпионская техника, но литература — это лишь отчасти учебник. Главное — характер, главное человек, пусть даже и придуманный.

— Приходится писать о людях, которые представляют собой, если хотите, интеллектуальную и оперативную элиту, недоверчивую и скрытную. Отшелушить лишнее, проникнуть под их "нательную кольчужку" фирмы Дюпон с названием "Второй шанс" не просто. Они ничего не расскажут, будут только дурить, потому что их секреты, как я сказал, не их секреты. Внешне они вообще могут выглядеть обывателями. Это не Бешеный… Бешенство, как и вообще любая внешняя метка, в деликатной работе первый признак скорой погибели. Как агрессивность… Приходится писать о людях, которые представляют собой интеллектуальную элиту, это не Бешеный, это не "кровь и сперма"… Мне всегда хотелось заниматься психологической литературой, а выходило, что на первых ролях проявлялся action.

— Ну, Бешеный — это мифологический персонаж, что-то вроде Змея Горыныча. А что касается ваших текстов, особенно "Сингапурского квартета", то их, мне кажется, отличает хороший баланс между action и психологией. Психологией Востока, в частности. — У меня есть недостаток, очень мне мешающий — невозможность или трудность что-то придумывать. Роман "Каникулы вне закона" и рукопись последнего, который сдал, "Гольф с моджахедами" стали реальностью после поездок в Казахстан и по Северному Кавказу. Не хочу называть точных маршрутов. Я выполнял частные заказы как финансовый журналист по найму… Последний роман опять про большие деньги, похождения Шемякина и Шлайна, появляются в нем и красивые дамы. Я писал про Чечню, а вспоминалось нечто, происходившее лет тридцать назад в Аравии или Индонезии, где нефть намного хуже чеченской, которая втуне уже шесть лет горит. Про то, как горят доходы в Чечне и в их огне вне зависимости от национальной, религиозной и имущественной принадлежности довольно симпатичные и не симпатичные люди, я и насобирал деталей и характеров. Четыре раза я прошёл всю Чечню — с теми, на ослике. Правда, я перестал туда ездить, потому как немолод и не могу пробежать пятьдесят-семьдесят метров, если в меня целит снайпер. Он, скажем, в меня щёлкает, а не попадает, потому как я старый. Он меня жалеет. А когда кладут меня на грузовик, со словами: "Папаша, из уважения к вашим радикулитам, вас в грязь не кладём"… Сейчас про тамошние дела будет книжка. Это история финансового имамата Гуниб, про который никто не слышал. И это были огромные деньги. В традициях того, как это происходило в Саудовской Аравии — когда после смерти бедуина разбирают мраморный дворец, построенный прямо на скважине, и находят комнату, забитую долларами, из которых два миллиона съели крысы. Люди не признавали никаких чеков, а только золотые бруски… Этот человек сидит теперь в Париже, где весь дизайн дома сделан под золото. У этого человека висит на стене расписка его деда на арабском "Получил два мешка денег". А это были соверены и талеры Марии-Антуанетты. А ведь Эр-Риадская нефть намного хуже чеченской, так она шесть лет горит. В общем, это сюжет.

— Ну, когда я пишу прозу, я тоже испытываю эти же трудности. Но это как в каратэ — сначала учишься пользоваться недостатками противника, а потом, совершенствуясь, учишься пользоваться своими собственными недостатками. А что касается таких персонажей как Бешенный, все прекрасно понимают, что его действия уже вне реальности, но мы так же понимаем, что описывать реальную жизнь шпионов бессмысленно, потому как это ковыряние в бессчётных бумажках и прочую бюрократию. На самом деле идеальная вещь в этом жанре должна описывать красоту решения логической задачи, красоту многоходовых, почти шахматных комбинаций. А action существует только в качестве соуса. — Но очень привлекательного соуса. В рукописи романа "Гольф с моджахедами"