В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
При сопоставлении данных сотрудники Угро пришли к выводу: январские налеты — дело рук братьев-разбойников, а вовсе не Барина и Яблочка. Попутно выяснилось, что, работая по винным магазинам, Лопухины не пренебрегали и другими объектами. Им было вменено нападение 10 марта 1925 года на артельщика Ленинградского коммунального банка, в октябре — ограбление инкассатора кассы Соцстраха Московско-Нарвского района и налет на кооперативный магазин торгово-промышленного общества Октябрьской железной дороги. Во всех случаях подозреваемые угрожали оружием, а в нескольких случаях и применяли его. Словом, дело запахло керосином. По законам того времени эти обвинения тянули на «высшую меру социальной защиты» — расстрел.
Погоня на извозчиках
Терять бандитам было нечего. И они решились на побег.
Надо сказать, что охрана заключенных, в особенности подследственных, была поставлена в Ленинграде не лучшим образом. Можно вспомнить, с какой легкостью бежали из-под ареста Ленька Пантелеев и его подельники. Но особенно удобным для побега был момент доставки заключенных из Дома заключения в Губсуд. За отсутствием транспорта арестантов чаще всего вели пешком по улице под охраной двух-трех красноармейцев, частенько — неопытных новобранцев. Так вот и братьев Лопухиных, Бориса и Николая, должны были доставить в здание Губернского суда на Фонтанку, дом № 16. Братьев конвоировали двое молодых бойцов. Шли неторопливо: заключенные — руки за спины, конвоиры — с винтовками наперевес. Прохожие оглядывались, но не удивлялись: подобное зрелище в нэповском Ленинграде отнюдь не было в диковинку.
На углу Гагаринской и улицы Пестеля (отсюда три минуты ходу до Губсуда) слонялись несколько молодых людей в кепках, руки в брюки. При появлении конвоя один из них напрягся, выплюнул на снег жеваную папиросу и опустил руку в карман широкого пальто. Остальные встрепенулись. Конвой поравнялся с тревожными юнцами. Тут первый из них выхватил из кармана наган и, почти не целясь, выстрелил в сторону старшего конвоира. Красноармеец рухнул как подкошенный на прикрытую желтым снегом брусчатку мостовой. Немногочисленные прохожие на секунду оцепенели, потом бросились кто куда. Послышались крики женщин. В суматохе Павел Лопухин (это был он) со своими подельниками без шума разоружил второго конвоира, двинув ему на прощание прикладом промеж лопаток, остановил подвернувшегося (а может быть, заранее готового) извозчика, впихнул в сани своих братьев — и через пару минут бандиты скрылись в снежном тумане.
Дерзкий побег поднял всю ленинградскую милицию на ноги. Все же это был уже не 1922 год, когда бандиты — всякие там Мишки Корявые и Леньки Пантелеевы — делали в городе что хотели. На всех «малинах» и «хазах» начались повальные облавы. Понятно было, что братья-разбойники постараются рассредоточиться, залягут на дно, чтобы, переждав «шухер», скрыться из города. Но сотрудники Угро на сей раз действовали точно и без промедления. Уже к вечеру того же дня организатор побега Павел Лопухин попался на одной из криминальных квартир. Сыщики быстро очертили круг знакомых Лопухиных, у которых могли скрываться другие два брата; установили засады. 7 февраля вечером в дверь одной такой квартиры, поблизости от Никольского собора, постучали условным стуком. Агенты открыли дверь… Но переминавшийся с ноги на ногу и затравленно озиравшийся Николай Лопухин успел заподозрить неладное. Выхватил револьвер, выстрелил несколько раз в темный дверной проем и бросился бежать. Один из агентов был тяжело ранен, второй не смог угнаться за бандитом. Но примчавшиеся на помощь товарищи поняли: далеко уйти беглец не мог. Начали методично прочесывать район. Николая Лопухина нашли в чулане старого деревянного флигеля на Екатерингофском проспекте, в соломе.
Оставалось разыскать главаря банды, Бориса. Уже 8 февраля в Угрозыск поступила агентурная информация: беглого бандита ждут сегодня вечером в одном известном воровском притоне. Притон скрывался под невинной вывеской «Чайная „Ямка“», что на Лермонтовском проспекте. Туда отправили двух переодетых агентов. И действительно: Борис появился к ночи. Но осторожный бандит почуял слежку и, едва зайдя и оглядевшись, бросился вон из чайной. Агенты — за ним. На улице бандит поднял стрельбу; в ответ агенты открыли огонь на поражение. Выстрел, другой, третий — мимо! Тем временем Борис выбежал на набережную канала Грибоедова, вскочил в пролетку и, приставив револьвер к затылку извозчика, велел гнать во весь опор. Не растерявшиеся агенты на другом извозчике погнались за ним — по Лермонтовскому, по Садовой… У Фонтанки, близ Александровского рынка, бандит соскочил, пытаясь раствориться в базарной толпе. Но счастье отвернулось от него: настигнутый милиционерами Борис Лопухин был взят живым.
Вскоре и суд состоялся. Организатор банды, спасая свою шкуру, безуспешно пытался симулировать сумасшествие. Приговор оказался таким, какого и ожидали: Борис и Николай Лопухины были приговорены к расстрелу, Павел получил 10 лет со строгой изоляцией. Ему повезло: конвоир, в которого он стрелял, выжил.
Жизнь за золотые коронки
Вообще бандиты 1920-х годов не задумываясь пускали в ход оружие — как против милиционеров, так и против потерпевших или возможных свидетелей. Работа агентов Угрозыска была не менее опасной, чем служба на фронте. Охранникам и инкассаторам тоже доставалось, как говорится, по полной. Причем налетчиков не останавливала угроза собственной неминучей гибели. Нападали на такие серьезные объекты, как государственные банки и музеи. Хотя за покушение на социалистическую собственность советская Фемида карала беспощадно.
В начале 1924 года Петроградский губернский суд вынес суровый приговор рецидивисту Окишеву. В ночь на 4 ноября 1922 года он вместе с подельником проник в помещение Музея города, который тогда располагался в Аничковом дворце. Угрожая револьверами, бандиты загнали дрожащую администрацию в одну из комнат и там заперли. Но похитить деньги из кассы, равно как и музейные ценности, почему-то не сумели. Неудача их не смутила. Через месяц рецидивисты повторили налет — заставили сотрудника музея Клинберга указать место тайника, вскрыли его и похитили серебряные произведения декоративно-прикладного искусства общим весом 3 пуда (48 килограммов). Кроме этого циничного преступления им вменялись также налеты на квартиры. Но обвинение в бандитизме, сопровождающемся хищением социалистической собственности, определило судьбу Окишева: он получил «высшую меру».
Едва закончился процесс Окишева, как весть о новом дерзком ограблении государственного учреждения разнеслась по городу (уже переименованному в Ленинград). На сей раз банда из трех налетчиков ворвалась в помещение отделения Госбанка на Петроградской стороне. Угрожая оружием, связали охрану и посетителей, вынесли несколько баулов денег в купюрах и серебряной монете — и скрылись.
На поиски грабителей были брошены лучшие силы Угрозыска. И вскоре — а именно 17 марта — были получены сведения
