В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Тут кое-что надобно списать на явно «упадочную», отдающую тлетворным антикоммунистическим духом жизненную позицию автора. А также и на то обстоятельство, что он (судя по стилистике эпитетов — «красивая», «нежная», «женственная») к несостоявшейся жертве суицида сам был неравнодушен… Однако же характерно, что автор внутренне солидарен с нею, сам готов сделать роковой шаг в бездну. Очевидно, что оба — и он, и она — того же поля ягоды, что и несчастная гражданка Филиппова, железнодорожная служащая девятнадцати лет, застрелившаяся по причине разочарования в жизни, и неизвестный, всадивший себе пулю в голову в салоне наемного авто прямо на Каменноостровском мосту, и некто М. Соколова, ревнивая жена, неудачно пытавшаяся утопиться в Фонтанке…
Все они никак не могли вписать свою личную жизнь и свою бессмертную душу (о существовании коей, возможно, даже не подозревали) ни в грохот коммунистического марша, ни в противоречивые и грязноватые извивы нэпа. И все они заслужили суровую идейную оценку со стороны товарищей. «Коммунист, который стреляется, — не есть коммунист, ибо коммунист должен быть стойким борцом во всех трудных моментах» — так было сказано на закрытом собрании комячейки Кавшколы (в переводе на общепонятный язык — ячейки ВКП(б) школы кавалерийских командиров) по поводу самоубийства красного курсанта Спадчего. И далее: «Основной причиной самоубийства члена ВКП(б) Спадчего закрытое партийное собрание считает: его партийную невыдержанность и неустойчивость, а также болезненное психическое состояние».
«В этой жизни умирать не ново…»
«…Но и жить, конечно, не новей». Строчки из предсмертного стихотворения Сергея Есенина сделались кратким и звонким манифестом самоубийц 1920-х годов. «Сразу стало ясно, сколько колеблющихся этот сильный стих, именно — стих, подведет под петлю и револьвер», — воскликнул Маяковский. Но и сам трагический поступок Есенина оказался знамением времени, ибо совпал с печальным максимумом послереволюционной волны самоубийств, а может быть, отчасти спровоцировал его.
В последнее время много было написано толкового и бестолкового об обстоятельствах гибели Есенина, о том, что, мол, на самом деле это было убийство, спланированное ГПУ… масонами… врагами земли Русской… Впрочем, веских доказательств и улик, которые могли бы убедить беспристрастный суд в факте убийства, никто так и не привел. Да это не так уж и важно, ибо самоубийство Есенина началось задолго до «Англетера». Самоубийственный образ жизни самого успешного и популярного поэта времен нэпа, конечно же, протест. Против чего? Против будущего. Против грядущей индустриализации и коллективизации, против тех репрессий, волна которых взметнется через десять лет, но неизбежность которых ощущается уже сейчас. Против комсомольского задора первых пятилеток, против «Марша энтузиастов» и казенного энтузиазма песен Лебедева-Кумача. В 1925 году Есенин обо всем этом не мог еще знать, но не мог и не предчувствовать. Пользуясь образом из его же стихов: протест жеребенка против несокрушимой мощи стального локомотива. Характерно, что страшная весть из «Англетера» разлетелась по стране именно в те дни, когда ее граждане, кто с радостью, кто с тревогой, обсуждали эпохальные решения XIV съезда ВКП(б): курс на ускоренную индустриализацию и построение социализма в одной отдельно взятой стране.
На этом же съезде сокрушительное поражение потерпели последние партийные вольнодумцы, тотальные разрушители и романтики мировой революции — Зиновьев и Троцкий. Пройдет еще несколько месяцев — и они сами, и их сторонники будут изгнаны отовсюду, а слова «троцкизм» и «новая оппозиция» станут бранными эпитетами-клеймами. Новое партийное руководство во главе со Сталиным начнет мобилизацию народа и партии на великое и грозное дело строительства могучей Советской державы. Для этого необходимы были три фактора: единомыслие, бодрость и вера в светлое будущее. Самоубийство в новом контексте могло расцениваться только как слабость, трусость, предательство. Или как сознательное вредительство, вражеская вылазка, проявление оппозиционно-фракционной деятельности, заклейменной партийным проклятием. Для недобитых оппозиционеров самоубийство — гордое проявление идеологического протеста.
В ноябре 1927 года в Москве покончил с собой известный коммунист Адольф Абрамович Иоффе. Старый революционер, сын богатого волжского кораблевладельца, пожертвовавший все родительское наследство на дело революции, друг и соратник Бронштейна-Троцкого. Именно он в декабре 1917 года вместе с Троцким возглавлял советскую делегацию на безумных переговорах в Брест-Литовске, про них двоих в начале голодного 1918 года питерские куплетисты пели: «Кто пьет нынче кофе? Бронштейн да Иоффе!» В 1927 году он, как троцкист, уже лишился властных постов, оставался лишь профессором международного права в МГУ. И вот — самоубийство. И не когда-нибудь, а накануне очередного, XV съезда партии. Съезда, на котором уже не звучали оппозиционные речи, не было идеологической дискуссии. Самоубийство это не могло быть воспринято иначе как акция политического протеста. Правда, все знали, что Адольф Абрамович тяжело, неизлечимо болен. Но главным мотивом смертельного решения было несогласие с генеральной линией партии. Ходили слухи, что Иоффе оставил предсмертную записку, в которой винил Сталина в своей смерти и в установлении внутрипартийной диктатуры. Копии этой записки передавали из рук в руки.
Похороны Иоффе превратились в политическую демонстрацию, — пожалуй, последнюю в Советской стране аж до самых перестроечных времен. Не очень, правда, многочисленную: несколько сотен убежденных троцкистов, в основном зеленая молодежь, собрались на Новодевичьем кладбище. Там звучали яростные речи, там обличали Сталина и его приспешников в захвате власти, в измене делу революции; там освистали и прогнали вон члена ЦК Рютина, присланного на похороны в качестве официального представителя партийного руководства. Выступал там и Троцкий. Это было его последнее публичное выступление в столице Советского государства. Через несколько недель он был выслан в Алма-Ату, а затем — выдворен из СССР. Не исключено, что к такому радикальному решению его бывшие коллеги по Центральному Комитету пришли именно после истории с похоронами «красного самоубийцы».
Часть III. Гражданин, пройдемте!
В очереди к народному судье
Повседневная жизнь камер суда и отделений милиции
Порой кажется, что присутственные места в России появились раньше самой России. Что уже Адам и Ева стояли в очереди на торжественную регистрацию брака в загсе, Каина допрашивали в ближайшем отделении милиции, куда он был доставлен после убийства Авеля, Исав долго и мучительно оформлял передачу первородства Исааку в паспортном столе РУВД, кровавая подпись Фауста на контракте с Мефистофелем была заверена печатью райжилуправления, для чего обоим контрагентам пришлось три с половиной часа томиться в душных каморках этой человеколюбивой организации, и, уж само собой разумеется, Анна Каренина раз пять бесплодно ожидала своего супруга в коридоре районного суда ради осуществления развода и покончила с собой
