В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Грянула революция; казалось бы, чиновничьи канцелярии сметены ею… Но уже на исходе Гражданской войны госучреждения возрождаются, как птица феникс, в почти неизменившемся виде, хотя и под новыми именами, чтобы в годы нэпа расцвести небывало пышным цветом. Отделения милиции занимают место полицейских участков, народные суды приходят на смену мировым и окружным, а загсы успешно совмещают в себе черты прежних церковных канцелярий, судов консистории и вышеупомянутых полицейских участков.
Матрёна и загс
Построение нового мира сопровождалось переименованием всего и вся. Если новыми названиями улиц и городов занимались исполкомы всевозможных советов, то пламенное желание многих граждан обрести новое имя изрядно прибавило работы загсам. Закон устанавливал заявительный порядок перемены имени и фамилии; сделать это было чрезвычайно просто, путем подачи заявления в отдел записи актов гражданского состояния при местном Совете. Можно было свободно поменять и имя, и фамилию, как в «Клопе» Маяковского: не понравилось быть Присыпкиным — стал прозываться Пьером Скрипкиным. Вопреки распространенному мнению, мода на перемену имен охватила не только красную молодежь, но и граждан самых разных возрастов из нэпманской, мещанской и рабоче-крестьянской среды. И мотивы тут действовали не только идейные: сплошь и рядом вкусы, пристрастия, просто мода заставляли граждан Страны Советов тащиться в загс, высиживать очередь, тратить чернила на написание заявлений.
Вот забавный пример: заявление, написанное корявым крестьянским почерком и почти без знаков препинания. «В ЗАГС. Крестьянина села Морда Ивана Чирьина. Обращаюсь с всепокорнейшей просьбой, как теперь есть закон, что можно своё фамилие переменять, то я прошу переменить моё фамилие на „Чиркин“, потому как это фамилие дано не по моему желанию, а еще моему дедушке и это по той глупости, что будто у него на одном месте сел чирий и вот он стал Чирьин. И в деревне про него говорили, что вот у тебя характер такой неспокойный от того что у тебя на этом месте чирий и ты на месте не посидишь, а это одни несознательные глупости. Может у деда был чирий, а ежели у меня характер неспокойный так у меня чирья ни на каком месте нет. Ежели у деда был чирий так стало быть я должен называться Чирьин — и это по-моему неправильно».
Объявления о перемене имени или фамилии печатались в газетах. Разумеется, в том случае, если они были обусловлены идеологическими мотивами, а не малосознательной болтовней про какие-то там чирьи. В комсомольской газете «Смена», к примеру, в одном из ноябрьских номеров 1925 года пропечатано, что молодой рабочий комсомолец А. Безродный хлопочет о переименовании в Кима Октябрева, а комсомолка В. Савосьина намерена отметить очередную годовщину Октябрьской революции, переменив имя-фамилию на Октябрину Ким. Такого рода идейно выдержанных прозваний появилось великое множество — на смех и радость последующим поколениям. Имена предметно-назывные, такие как Звездочка, Молот, Трактор, Гигиена, Пропеллер и тому подобные, — полный набор вещей, символов и идей, внедряемых в жизнь и быт строителей социализма. Имена-аббревиатуры, порой замысловатые до умопомрачения: Красарм (Красная армия), Ревсомол (Революционный Союз молодежи), Ким (Коммунистический интернационал молодежи), Догнат-Перегнат (в смысле — Догнать и перегнать Америку), Даздраперма (Да здравствует Первое мая) и прочие. Имена, образованные от фамилий вождей революции: Сталина, Орджоника, Энгельсина, Марлен (Маркс — Ленин), Эльмар (Энгельс — Ленин — Маркс)…
Граждане, далекие от комсомольских представлений о жизни, попутчики советской власти и мещане, предпочитали что-нибудь эдакое, изящное и вычурное. Розалия, Адельфина, Ромуальд… Корреспондент журнала «На посту» как-то раз зашел по своим репортерским делам в загс и обнаружил, натурально, целую очередь желающих обрести прозвание, созвучное времени. Вот к сотруднику сего госучреждения обращается эдакая дама неопределенного возраста, такая из себя крупная солидная нэпманская тетя в шляпке, в соболях, в юбках с оборками, с ридикюлем и песиком на руках. И ужасается своему имени. Оказывается, ее зовут Матрёна.
— Ах, граждане, вы же поймите — не могу я таким именем называться! Я женщина культурная, утонченная — а тут какая-то Матрёна. Как прачка все равно. Нет, вы не уговаривайте, я знаю, что на латинском языке это очень даже хорошо, значит — Матрона, то есть мать семейства. По-русски, однако ж, все равно Матрёна и Матрёна. Ужас!
— Ну ладно, — говорит ей служащий загса. — Какое имя вы себе желали бы взять?
— Ах, ну я не знаю, я женщина неопытная, вы мне посоветуйте.
— Откуда же мне знать, чего вам нравится? Вот сейчас многие предпочитают иметь имя Октябрина…
— Ах, нет-нет, что вы, я женщина культурная, я не хочу этими месячными именами называться. Марта, Майя, Юлия, Августа… Хочу, чтобы и поэтическое, и чтобы как будто христианское…
— А вот у нас, — вмешивается в разговор кто-то из очереди, какой-то средних лет советский служащий в кепке, — у нас недавно на комкрестинах девчонку Платформой назвали. Вот мать-то ревела! Спрашивает, что это такое — платформа? А ей объясняют: «Это, говорят, то, на что влезают». Темнота!
Мы так полагаем, что чувствительную даму в конце концов устроило что-нибудь вроде Ифигении, Травиаты или Иоланты.
«Пятерочка» на Лиговке
Вне всякого сомнения, загсы были весьма посещаемыми учреждениями Советской России. Но еще более кипучие водовороты жизни кружились и бурлили в отделениях милиции. Пожалуй, самым знаменитым в милицейских и криминальных кругах Ленинграда 1920-х годов было 5-е отделение Ленгормилиции, расположенное на Лиговке, напротив Октябрьского (Московского) вокзала, в тогдашнем Смольнинском районе города. Не лишним будет пояснить, что Смольнинский район тех лет приблизительно соответствовал нынешнему Центральному; граница его проходила по Неве, Адмиралтейскому проспекту, Гороховой улице, Фонтанке, Введенскому и Обводному каналам, Лиговскому проспекту, по улицам Бассейной (Некрасова) и Болотной (Моисеенко). Территория 5-го отделения находилась в самой оживленной, густонаселенной, проходной, а потому и самой криминогенной части Смольнинского района: от Лиговки и до Фонтанки, а от Разъезжей участок тянулся аж до самой улицы Чайковского. Огромная беспокойная территория!
В сферу деятельности сотрудников «пятерки» попадали: проспект 25-го Октября от площади Восстания до Аничкова моста — самая оживленная, богатая магазинами, ресторанами, кинотеатрами, кишащая уличными торговцами, проститутками и карманниками часть бывшего Невского; Лиговка с ее знаменитой шпаной; Разъезжая, славившаяся грабителями и хулиганами; Коломенская, Ямская улицы, Фонарный переулок, издавна изобиловавшие притонами, «малинами», тайными публичными и игорными домами, «точками» сбыта «левого» алкоголя и наркотиков. Из продымленных глубин Октябрьского вокзала на территорию «пятерки» ежедневно вливались десятки тысяч приезжих, среди которых были и иногородние воры-«гастролеры», и нэпманы с туго набитыми бумажниками, и деревенские ротозеи — легкая
