В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Марксисты трактовали ревность как буржуазное чувство, порождение собственнических инстинктов эксплуататорских классов. Ожидали, что с торжеством коммунизма оное явление исчезнет, как дурной сон. В светлом бесклассовом будущем для ревности не будет места. Но получилось по-иному. Даже великая и необъятная русская революция, опрокинувшая гигантскую империю и до основания разрушившая старый мир, оказалась бессильна победить эту вековечную спутницу человечества. Для ревности все равно — что война, что мирное время.
19 февраля 1918 года Германия, прекратив перемирие, двинула войска на беззащитный Петроград. Ленин сел писать отчаянное воззвание: «Социалистическое отечество в опасности!»… В этот же день утром на квартиру своей бывшей сожительницы Степаниды Фоминой, дом № 8 по Лубенской улице (ныне Заозерной, возле Ново-Московского моста через Обводный), явился некто гражданин Вельбрюх — так, по крайней мере, обозначена его фамилия в «Красной газете», — рабочий, при этом почему-то бельгийский подданный. Компатриот Эркюля Пуаро, плача и рыдая, принялся уговаривать прекрасную Степаниду разорвать отношения с соперником, за которого она уже было вознамерилась выйти замуж, и вернуться к нему, Вельбрюху. Как известно, слезы и мольбы в подобных ситуациях — наихудшее средство. Степаниде надоел бельгиец, и она отрезала: «Я уже обручилась с другим, с тобой больше жить не могу». Тут из соседней комнаты явился и сам счастливый жених. Это доконало ревнивого иностранца. Не помня себя, он схватил стоящий у печки топор и кинулся на свою возлюбленную. Через минуту она лежала с разрубленной головой в луже крови. Убийца бросился вон, выбежал на улицу. На крики соседей сбежались люди, кинулись вслед беглецу, настигли. Время было суровое; не дожидаясь милиции, принялись вершить самосуд: Вельбрюха, избивая, поволокли к Обводному каналу и бросили в холодную черную воду. Подоспевшие сознательные граждане вытащили еле живого ревнивца и препроводили в милицейский комиссариат. Что с ним сталось дальше — не ведаем.
За неустойчивой весной последовало сухое, пыльное лето. Вовсю полыхала война всех со всеми, условно именуемая «Гражданской». Немцы хозяйничали на Украине, турки — в Закавказье, японцы заняли Владивосток, на Дону наступал Деникин, вдоль всего многотысячекилометрового Транссибирского пути бойцы Чехословацкого корпуса расстреливали комиссаров. И красные, и белые палили бикфордов шнур братоубийства… 12 июня в 8 часов утра в Василеостровский районный комиссариат прибежала до смерти перепуганная гражданка Потрань. Срывающимся голосом она поведала милицейским: ее квартирный жилец, портной Обухов, обнаружен ею в его комнате, в кресле, окровавленным, тяжко и хрипло дышащим, на вопрос, что с ним, — не отвечающим. Кинулись на место происшествия. Обухов был еще жив. Его отправили в больницу, где, увы, он вскорости скончался.
Квартирные соседи, как водится, ничего не видели, ничего не слышали. Под ногами взрослых вертелся мальчишка 10 лет, хозяйкин сынишка. Догадались допросить его. Мальчонка радостно, взахлеб принялся рассказывать: «Утречком, дяденьки, прибежал прям с улицы какой-то дяденька, страшный такой, а бородища черная-пречерная, да прям к тому дяденьке в комнату, минуточку там побыл, а потом как выбежит, да как на улицу побежит… Ей-богу, дяденьки, землю есть буду — не вру…» Рассказ шкета направил мысли агентов Угрозыска в определенное русло. Тут и гражданка Потрань, очухавшись от первого испуга, стала с деланым смущением вспоминать, что, «граждане товарищи, ходила к нему, к Обухову-то, какая-то дамочка и подолгу у него оставалась… И на ночь, бывало, оставалась… Так вроде и жили без закону… Нам-то что, дело ихнее, но от людей срамотно…»
Пока хозяйка делилась с агентами своими наблюдениями за интимной жизнью потерпевшего, агент Сакксен, проводивший обыск в комнате, обнаружил валявшуюся на полу продовольственную хлебную карточку с пометкой домового комитета дома № 87 по 14-й линии Васильевского острова. Такими вещами в те голодные дни не разбрасывались. Поскольку потерпевшему она принадлежать не могла, естественно, возникло предположение: не обронил ли ее преступник, находясь в возбужденном состоянии в момент совершения убийства? Направились по указанному адресу, в сторону Смоленки. Как оказалось, в обозначенном доме проживал гражданин Игнатьев, мужчина средних лет, с черной бородой. Соседи тут же поведали агентам: человек вспыльчивый, с женой не ладит. И, помявшись, добавили: она от него гуляет, дома не ночует, рога наставляет. А он от этого ходит мрачнее тучи — того и гляди, беда стрясется.
Игнатьева задержали. Он не стал отпираться и выложил сотрудникам УРа всю правду-матку. Об измене жены он знал давно, ревновал, выслеживал. Когда проведал, что законная супруга ходит к какому-то портному, — чуть с ума не сошел. Несколько ночей заснуть не мог. А сегодня утром жена домой притащилась, на него не глядит, знать его не желает… «Вот и не выдержал: кинулся к этому портняжке, для чего — сам не знаю. К нему в комнату вбежал, он меня увидел — догадался, побледнел весь… Я схватил со стола портновские ножницы, здоровые такие, да ему по горлу, да еще, да еще… Он на кресло повалился, хрипит, кровь фонтаном хлещет… Я прочь бросился, как домой добежал — не помню… Вяжите меня, граждане товарищи!»
От гражданки Ёжиковой до баронессы Каульбарс
Благополучно пережив революцию, демон ревности продолжал собирать обильную жатву и в годы нэпа.
В специфических бытовых условиях нэповского Ленинграда с его культурной непритязательностью, копотью и грязью, коммунальными кухнями и примусами драмы на почве ревности принимали иногда совершенно зощенковский характер. В апреле 1924 года, к примеру, гражданка Ёжикова чуть было не отправила на тот свет некую Л. (имя в источниках не названо). Дело было так. Ёжикова ревновала своего мужа, тоже Ёжикова, подозревая — видимо, обоснованно, — что он изменяет ей с этой самой Л., молодой и симпатичной особой не без образования. Раз вечерком ревнивица не постеснялась — нагрянула к сопернице домой. И, как на грех, застала там мужа, товарища Ёжикова, уже совершенно разомлевшим. Произошедшее далее репортер «Красной газеты» живописует простыми, но выразительными словами. «Схватив чугунную миску, стоявшую на столе, Ёжикова бросила миской в голову мужа, случайно разбила электрическую лампочку и в темноте, уже не соображая, пустила бутылкой вслед убегавшей Л. и осколком бутылки повредила ей глаз».
Вообще надо отметить: преступления, совершаемые мужчинами на почве ревности, как правило, просты, выстроены по одному и тому же нехитрому сценарию. Как хихикали в школе: «Отелло рассвирепело и бросилось на Дездемону». А вот женщины зачастую проявляют по этой части изобретательность и незаурядное коварство. Причем в этом отношении существует полное социальное равенство: работницы и торговки действуют столь же решительно и мрачно, как и аристократки самых голубых кровей.
В том же 1924 году перед Ленинградским губернским судом предстала гражданка Каульбарс, бывшая баронесса. Все дело началось с того, что житель одной
