В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Обитатели «дна» редко останавливаются на достигнутом уровне несогласия с законом. В этом отношении показательна история пребывания в городе Ленина некоего уроженца Эстонской Республики, гражданина по фамилии Пукк. В город трех революций он зачем-то прибыл в начале 1924 года. Не имея ни работы, ни особого желания ее найти, он направился в эстонское консульство и, упирая на национальные чувства, выманил у соотечественников 2000 рублей. Обзавелся фальшивыми документами на имя Архипова — и тут же попался на краже. Отбыл 6 месяцев со строгой изоляцией, вышел, осмотрелся — и, благо было уже лето, направил стопы в дачные пригороды Ленинграда. Начал он с проникновения через окно на дачу в Стрельне. Получилось. Продолжил в том же духе на противоположном берегу залива, в Лахте. Действовал с эстонской педантичностью и хладнокровием: брал все, что попадалось, вплоть до нижнего белья, а однажды унес самовар из-под носа зазевавшихся хозяев. За большой добычей не гнался — средняя выручка с каждой кражи 30–40 рублей. На жизнь, на выпивку и на ночлег хватало.
Настала осень, и гражданин Пукк перенес свою деятельность в город. Первое время «работал» по карманам граждан на Кузнечном, Сенном и Александровском рынках. Затем принялся за форточные кражи — по большей части вблизи Международного и Измайловского проспектов, неподалеку от «Гопа». Однажды было так: хозяева обкрадываемого жилища пили чай и шумно разговаривали в соседней комнате; ловкий вор тем временем открыл окно, тихонько составил горшки с геранью и фуксией с подоконника на пол, спрыгнул вниз, отворил дверцы шкафа, забрал оттуда четыре пальто, платья, мужской костюм и еще какие-то тряпки, связал все это в узел и смылся тем же путем, которым пришел. В другой раз стырил медный самовар, часы и хозяйственную мелочь, пока потерпевшие мирно спали за тонкой стенкой, еще не зная, что они потерпевшие. Из Новодевичьего монастыря увел белье, ковер и откуда-то там взявшийся мужской велосипед. Из ремонтных мастерских завода «Вулкан» — ни много ни мало — 82 горелки для примусов, общей стоимостью полтораста рублей. Из квартиры в доме № 61 по Международному проспекту — одежонки на сотню рублей…
И после эдакой прухи засыпался нелепым образом. Решил расслабиться, снял девочек на проспекте 25-го Октября (следствие установило, что звали их идиллически — Вера и Нюша), в ресторане «Москва», на углу проспектов 25-го Октября и Нахимсона, в отдельном номере прокутил с красотками все деньги до того, что расплачиваться за ласки пришлось крадеными нательными крестиками. Распрощавшись с прелестницами, взял извозчика, велел ему ехать к Московской заставе, у Обуховской больницы незаметно соскочил с пролетки, перемахнул через больничную ограду, привычным форточным путем влез в больничную палату и прямо в присутствии больных и сонной сиделки («Подумала, что обход», — оправдывалась потом подслеповатая старуха) посдергивал с коек дюжину одеял и беспрепятственно выбрался обратно на Международный проспект… Но тут, уже на улице, о чем-то повздорил с подкатившим извозчиком. На шум и ругань прибежал милиционер, а тем временем и в больнице подняли крики о пропаже — и наш герой оказался в камере. О дальнейших его приключениях сведений не имеем.
Дети подземелья
Ночлежные дома были еще не самым «дном», а их криминальные обитатели — не самыми безнадежными подонками города Ленина. Они крышу над головой имели и спали на нарах — хотя и не без клопов и блох, не без вшей и сифилиса, но в условиях, приближенных к человеческим. Для тех, кто опускался еще ниже во мрак социальной бездны, кто не мог заплатить гривенник за ночлег или не хотел «светиться» в «Гопе», существовал иной приют: старые, заброшенные, полуразрушенные дома, коих в Ленинграде немало осталось в наследство от лихих лет революции и Гражданской войны. Здесь, на остатках растащенных паркетных полов, под осыпающимися стенами, а чаще прямо во дворах (из соображений безопасности — от падающих кирпичей и от облав), среди гор мусора, накопившегося за десятилетие социальной реконструкции, обитали самые грязные нищие, гнездились мелкоуголовные шайки; здесь находили приют и многочисленные беспризорники.
Дурной славой еще с дореволюционных времен пользовался дом № 35–37 по глухой Воронежской улице, так называемые «Домуши»; в 1920-е годы эта бесхозная громадина стала цитаделью пресловутой лиговской шпаны. А вот журналист Вл. Холодковский в очерке «Бывшие дома» описывает картину, увиденную им при посещении вместе с представителями деткомиссии другого такого же милого местечка, возле Пенькового буяна на Петроградской стороне.
«Где-то вдалеке и внутри „бывшего дома“ — костер. Подойти — толпа не разбежится, не подвинется, не шелохнется… Над огнем — десяток иззябших рук и крепкая, эпически-спокойная ругань.
— Есть здесь ребята или подростки?
— А это вы у коменданта нашего спросите…
Комендант — типичный, квалифицированный, стопроцентный босяк… Равнодушно сплевывает:
— Ребят ищете? Сделайте милость, возьмите шпану — спокою от них нет. Работать мешают.
В укромных ямках, зарывшись, на соломе или на куче лоскутной прячутся „цветы на развалинах“. Воришки, бродяги, карманники.
— Откуда? Почему здесь?
— Из ночлежки, денег не было, так ребята дорогу указали.
Сюда путь из ночлежки. А в ночлежку — с вокзала, из-под платформы. А на вокзал — с поездов дальних и ближних…»
Беспризорники хвастались своими воровскими успехами, мечтали о серьезных бандитских делах, но скорый крах разрушал мечты: арест после неудачной кражи, детприемник, колония…
О послереволюционной беспризорности сказано много. Но хочется внести уточнение. Главным фактором, вызвавшим ее угрожающе широкое распространение, была не погибель отцов и матерей в вихре Гражданской войны, а стремительное разрушение общественной системы ценностей, в том числе семейных. При знакомстве с реальными биографиями беспризорников оказывается: у большинства были живы родители или близкие родственники. Но вот отношения с ними… Несколько примеров из жизни, 1925 год.
Гриша, 10 лет. Отец недавно умер, мать жива, но ребенка бросила. Путь странствий: Симбирск — Судогда Владимирской губернии (там живет мать) — Владимир (детский приют Наркомпроса, потом, за дурное поведение, колония, из которой все равно сбежал) — Москва (в стае беспризорникои нищенствует и ворует на рынках) — добровольная явка в Мосгороно — снова Владимир (приют, бегство) — Ленинград (явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы, рынки) — Владимир (добровольная явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы) — Ленинград… и т. д.
Алексей, 13 лет. Отец убит на германской войне, мать «психическая», есть взрослая сестра. Бродяжничал, попрошайничал, украл сапоги, продал на толкучке, так впервые обзавелся деньгами — понравилось. Там же встретил приятеля, с которым на
