В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Вася, 13 лег. Отец умер, мать жива. Периодически убегал из дому, нищенствовал, был в колонии, утек оттуда к матери. От матери снова сбежал; неизвестно, где пропадал и чем занимался несколько месяцев, вернулся опять, опять убег…
Шура, 15 лет. Ну, это особый экземпляр: была задержана по подозрению в покушении на убийство матери. Ударила топором по голове, когда та спала. Почему? Непонятно. Семья простая: отец — тихий работяга, мать — акушерка, в дочери оба души не чают. Шура лет с 12 убегала из дому, пропадала черт знает где, одно время жила у каких-то студентов на Васильевском, потом фантазировала, что ее изнасиловали (экспертиза показала, что это не так). В 14 лет инсценировала нападение налетчиков на квартиру (сама себя связала, да так неудачно, что все узлы расползлись). Пару раз пыталась поджечь дом, снова и снова убегала… Наконец — это самое, топором… Слава богу, мать осталась жива, показаний против дочери не дала, все упирала на то, что доченька больная.
Всякие личности попадались среди малолетних обитателей ленинградского «дна». Поколение, выросшее под гром революционных битв, под футуристические лозунги Коллонтай, Зиновьева, Троцкого. Характеры и судьбы, сформированные великим историческим разломом.
Мимо моста с жеребцами
Наряду с беспризорниками и криминальными личностями на «дно» Ленинграда порой опускались и вполне добропорядочные граждане, запутавшиеся в тенетах нэпа. Безработные интеллигенты, легковерные обворованные провинциалы, студенты, разок на дружеской вечеринке попробовавшие нюхнуть кокаина… Но чаще всего — крестьяне, приехавшие по делу или на заработки и не устоявшие против городских ловушек и соблазнов.
Сидора Матвеича односельчане отправляли в Питер всем миром. Селу нужна техника, особенно хорошо бы трактор купить. Собрали рублей 300 — на трактор, конечно, не хватит… А вдруг повезет, вдруг какой-нибудь раззява или, наоборот, добрый человек уступит? Ведь кто их, городских, знает… В общем, завернул Матвеич денежки в тряпочку, в мешочек упаковал, на шею повесил рядом с крестиком — и отправился на станцию. В Ленинграде вышел на Октябрьском вокзале, потопал по проспекту 25-го Октября, головой во все стороны вертит, удивляется. Действительно: трамваи ездят-звенят, автомобили бибикают, витрины кругом широченные, в них колбасы лежат, лоснятся, бутылки светятся, портки и зипуны разноцветные вывешены. На мосту через речку жеребцы стоят, эдакие породистые, и голые мужики с ними возятся. В общем, доковылял Матвеич до улицы 3-го Июля, свернул по ней налево, куда ему в бумажке от сельсовета было написано, забрел на большущий двор. Во дворе домов и сараев понастроено, торговля идет, тут же и контора «Сельхозтехника». Хорошо, одно неладно: выходит к Матвеичу дядька во френче, говорит: «Вы что, смеетесь, трактор три тысячи стоит, а вы мне триста рублей суете!» И с этими словами отворачивается и Матвеича замечать не хочет.
Что делать? Тут подходит к старику парнишка, такой молодой, симпатичный. «Что, — говорит, — дедушка, есть у нас трактор, он, конечно, дороже стоит, но, видя ваше уважаемое намерение, уступим, так и быть, за триста. Только к нему трубу еще надо приделать. В общем, давайте ваши деньги, распишитесь здесь и здесь, получите квитанцию и заходите через две недели за вашим железным конем — к тому времени изготовим. И всего наилучшего». Дед смотрит — квитанция внушительная, печати правильные, а главное — парнишка такой симпатичный, свой, чем-то соседского Кольку напоминает. В общем, полез старик в свой мешочек, развернул тряпочку, отдал денежки и с квитанцией домой поперся. Что произошло, когда он через две недели вернулся за покупкой, — описывать излишне. Услужливого парня как ветром сдуло. A y Матвеича и денег на житье в обрез осталось, и, главное, домой возвращаться — стыд, позор, ужас. Первое время ночевал в ночлежке за гривенник, хлебом питался; потом деньги кончились; спал в садиках на скамейках — милиция гоняет; у добрых людей пытался на пропитание и хоть на обратную дорогу просить — нищие чуть до смерти не поколотили: чего, мол, сукин сын, на нашем участке клиентов отбиваешь?!
Так бы и помер доверчивый Сидор Матвеич где-нибудь на свалке за Митрофаньевским кладбищем, на последнем пристанище жертв ленинградского «дна», если бы случайно не попался в милицию, а в милиции случайно не занялись как раз в это время как раз такого рода махинациями, ибо, конечно, не один наш старик оказался жертвой симпатичных парнишек с квитанциями. В общем, ситуация разъяснилась, со старика сняли показания и отправили на казенный счет до дому. Правда, вот плакали мирские денежки… Но это уж ладно. Деньги — дело наживное.
Жизнь за червонцы!
Кражи, грабежи, разбои
Исконная любовь человечества к деньгам, вырастая до размеров страсти, толкает добропорядочного обывателя на преступления. Бывают, правда, времена, когда и деньги утрачивают смысл. Например, годы революции и Гражданской войны. Монеты и купюры, золото и драгоценности не значили ничего в стране, охваченной голодом и всеобщей беспорядочной резней. Но вот порядок восстановлен, настал нэп, вернулись деньги, снова воссияли на небосклоне человеческих страстей золото, серебро и бриллианты. И поднялась новая волна воровства и хищений. Сытые и голодные, безработные, рабочие и служащие, профессионалы и дилетанты воровали государственное добро, частную собственность, деньги, промтовары, драгоценности, тряпье. По данным за 1925 год, в Ленинграде при населении менее 1,5 миллиона человек было совершено 5600 квартирных краж, 4462 прочие кражи, 1755 мошенничеств, подлогов и растрат; всего имущественных преступлений без применения насилия — 12 067. Это в 10 раз больше, чем всех прочих уголовных преступлений, вместе взятых.
Голодные и сытые
В октябре 1924 года гражданка Казинская, проживающая в 25-й квартире дома № 31 по проспекту Володарского (Литейному), прибежала в милицию, плача и жалуясь: у нее из дому пропало все, что осталось от старого быта, — драгоценности на сумму 5000 рублей. Незадолго до этого в гостях у потерпевшей побывала ее приятельница М. И. Ключанская, на которую и пало подозрение. Ее стали искать и тут же выяснили, что подозреваемая из Ленинграда скрылась в неизвестном направлении. Предположения милиционеров переросли в уверенность. Ключанскую стали разыскивать — и нашли в местечке Четильники, где-то близ Одессы. Она не запиралась, а, разрыдавшись, созналась в краже, мотивируя ее крайней нуждой и отсутствием денег на одежду и пропитание. Эта история не привлекла бы особого внимания, если бы не одно любопытное обстоятельство: Ключанская — урожденная графиня Толстая, дальняя родственница покойного министра внутренних дел Российской империи, а заодно и
