В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Выводы Василевского вполне подтверждаются другими источниками. Согласно результатам комплексного исследования проституции, опубликованным в журнале «Рабочий суд» в 1925 году, из 537 анонимно опрошенных «падших женщин» 410 сознались в пристрастии к наркотикам, 208 обреченно констатировали, что тягу к зелью испытывают уже постоянно. Морфинисток среди них оказалось 67, любительниц «белого» — 112; хлоральгидратом довольствовались 27, эфиром наслаждались 18, опиум и гашиш скрашивал тоскливое существование 23 жрицам любви; три респондентки с гордостью назвали своим избранником только-только появившийся на криминальном рынке героин. Остальные предпочли не разглашать свои пристрастия.
Эти сухие цифры становятся очень красноречивыми, когда речь заходит о конкретных людях и судьбах. Надо сказать, что жертвами наркомании становились в первую очередь (как и сейчас) наиболее слабые — физически и психически — члены общества. Прежде всего — беспризорники и безнадзорные дети, которых в 1920-е годы было великое множество. В стаях беспризорников наибольшим успехом пользовался дешевый гашиш, впрочем, перепадало и кое-что посерьезнее. Несчастные дети, чистильщики сапог, разносчики мелкого товара, прежде всего «папиросники», становились розничными сбытчиками «дури», на жаргоне — «чумовыми», и сами, конечно, втягивались в «чуму». За ними, понятное дело, стояли взрослые наркодельцы; вокруг них крутились попавшие на чумной крючок юнцы и юницы комсомольских лет. Средний возраст потребителей кокаина не превышал 21 года.
Фармацевт аптеки больницы имени Веры Слуцкой Евгений Левдиков в 1925 году был отдан под суд за хищение, сбыт и распространение наркотиков. Для хирургических операций и по рецептам стоматологов он отпускал вместо кокаина терпингидрат, а «марафет» крал для собственного употребления и на продажу.
Юная барышня Воробьева-Лебеденко попала в кокаиновый плен, с работы уволилась, все деньги скоро потратила на дозы. Оказавшись без средств, она «променяла последнее верхнее платье на „заряды“ кокаина и осталась совершенно раздетой. Наконец, она пропала из дома, и агенты (уголовного розыска. — А. И.-Г.) нашли ее в бессознательном состоянии на Пушкинской улице в одной из „хаз“ кокаинистов-сбытчиков… Предаваясь пороку, продавая тело, молодая девушка нашла здесь приют с подобным ей клиентом, юношей 15 лет» (На посту. 1925. № 9).
На такой ужасной и жалкой участи молодых невольников дурмана наживались уголовные мерзавцы типа Григория Кутькова по прозвищу Гриша или, более уважительно, Комендант Чумного Треста. Он обитал на Коломенской улице и контролировал уличную торговлю наркотиками в одном из самых криминогенных по тем временам районах Ленинграда — между улицей Марата и Лиговкой. На него работали десятки, если не сотни беспризорных ребятишек, уличных проституток и содержательниц притонов. «Этот тип вращался среди ночных „фей“ и распространял запасы отравы через знакомых ему передатчиц», — пишет обозреватель журнала «На посту». Гришу удалось задержать; при нем обнаружили кокаин и шприцы для морфия. Однако журналист справедливо замечает: «С десяток активных торговцев привлечены, но это только маленький отряд в армии „зачумленных“, которыми кишат по вечерам и ночам наши улицы». За летний сезон 1925 года по признакам статей 139 и 140 тогдашнего УК РСФСР (притоносодержательство и сбыт наркотиков) удалось передать в суд 12 дел — при угрожающих масштабах распространения «чумы» это немного. Врачи, милиционеры, юристы сходились в убеждении: нужны чрезвычайные меры для борьбы с «дурью».
К советской власти образца 1920–1930-х годов можно относиться по-разному. Любить ее вроде не за что. Однако невозможно отрицать: слова у нее с делами не расходились. Наркомании (как и проституции, и бандитизму) была объявлена война не на живот, а на смерть. Лишь сталинской репрессивно-карательной системе оказалось по силам одержать победу на этом фронте. Во время «великого перелома» 1929–1933 годов основные источники наркотиков и каналы наркоторговли были уничтожены. Этому немало способствовало наведение жесткого порядка в Средней Азии, укрепление границ, создание «железного занавеса». Оргпреступность выжжена каленым железом. Ежовые рукавицы взяли страну за горло. Пьяниц они помиловали, а наркомафию удавили в зародыше. Советское общество лет на сорок было избавлено от морфийной «чумы» и кокаиновой «дури». Жаль, что не навсегда.
На ленинградском «дне»
Ночлежники, нищие, беспризорные…
Душещипательные и ужасные образы социального дна в русской классической литературе стали чем-то вроде стопки водки перед обедом: горько, остро и неизбежно. Мармеладовы, Сатины, Бароны, философствующие босяки и самоотверженные блудницы перепрыгивают со страниц высокодуховных романов на скучные развороты учебников, в сердца читателей. О нищете и лохмотьях тех, кто обитал «на дне» императорской России, мы, таким образом, имеем представление. О люмпенских безднах России Советской знаем куда меньше, почти ничего. Можно подумать, что синюшные собиратели бутылок, помоечные бомжи и «поможите чем можите» свалились на нас с неба сразу же после распада СССР. Ничего подобного: «дно» было живо и хранило свои традиции даже в годы великой и ужасной социальной реконструкции. Представьте: громовые постановления съездов, борьба с уклонистами, индустриализация и построение социализма в одной отдельно взятой стране — а за углом, в ста шагах от райкома, грязный нищий клянчит милостыню у ответственного совработника, проститутка пристает к члену партии, беспризорник тырит мелочь из кармана зазевавшегося гражданина…
Ночлежки страны героев
В коммунистическом Ленинграде 1920-х годов, в буднях великих строек, родимым пятном проклятого прошлого темнели ночлежные дома, примета социального дна. Их было с полдюжины на полуторамиллионный город, примерно на 1500–2000 мест. Пользовались эти приюты нелестной славой, особенно среди сотрудников милиции.
Самый большой ночлежный приют — Дом ночлега № 1, в просторечии «Гоп», — располагался за Обводным каналом, в здании бывшей Мещанской богадельни, на Международном (ныне Московском) проспекте, дом № 77. Судя по описаниям, он мало отличался от ночлежек дореволюционных времен. В приюте № 1 полтысячи постояльцев имели счастливую возможность ночевать в огромной и довольно-таки смрадной комнате на нарах. Ночлег стоил 10 копеек в сутки без постели и питания, но с кипяченой водой, которой можно было утолять жажду из оловянных кружек, прикованных цепочками к баку. Обитатели нар на местном языке назывались «нарниками», в противоположность «кроватникам». Эти последние, сибариты и неженки, любители поспать на мягком и чистом, могли получить отдельное койкоместо, матрац и белье, но стоило такое удовольствие целый полтинник (сравни: бутылка «Русской горькой» 40-градусной — рубль двенадцать). Впрочем, «кроватники»,
