Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
В новой камере я провел несколько недель, не общаясь ни с кем. Охранники подсовывали еду под дверь, не говоря мне ни слова. Я даже начал скучать по Леонарду Коэну. Мне нечего было читать, и единственное ощущение течения времени давала ежедневная смена цветных подносов с едой. Кроме как думать и молиться, здесь делать было совершенно нечего.
Наконец однажды меня опять отвели в кабинет, где меня снова ждал Луэй.
– Если ты решишь сотрудничать с нами, Мусаб, я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.
Момент надежды. Может, мне удастся заставить его думать, будто я собираюсь сотрудничать, и тогда он поможет мне отсюда выбраться?
Мы немного поговорили на отвлеченные темы. Затем он сказал:
– Что, если я предложу тебе работать на нас? Заметь: израильские лидеры стали встречаться с палестинскими. Они долго не переваривали друг друга, а теперь пожимают друг другу руки и ужинают вместе.
– Ислам запрещает мне работать с вами.
– В какой-то момент, Мусаб, даже твой отец придет, сядет и поговорит с нами, и мы ответим ему взаимностью. Надо работать вместе и нести людям мир.
– Разве так несут мир? Мир настанет, когда закончится оккупация.
– Нет, мир приносят смелые люди, которые хотят перемен.
– Я так не думаю. Такой мир не стоит ничего.
– Ты боишься, что тебя убьют как коллаборанта?
– Дело не в этом. После всех пережитых нами страданий я никогда не смогу просто сесть и поговорить с вами как с другом, не говоря уже о работе вместе. Для меня это недопустимо. Это противоречит всему, во что я верю.
Я по-прежнему ненавидел все, что наблюдал вокруг себя: оккупацию, Палестинскую администрацию. Я и радикалом стал лишь потому, что хотел что-нибудь разрушить. Но именно это побуждение ввергло меня в весь этот кошмар. И вот я сижу в израильской тюрьме и смотрю на человека, который предлагает поработать с ними. И я знаю, что если соглашусь, то мне придется заплатить ужасную цену – как в этой жизни, так и в следующей.
– Хорошо, я должен подумать, – услышал я собственный голос.
Вернувшись в камеру, я стал думать о предложении Луэя. Мне рассказывали истории о людях, которые соглашались работать на израильтян, но оставались двойными агентами. Они убивали своих кураторов, забирали у них оружие и использовали любую возможность, чтобы навредить израильтянам еще больше. Если я скажу Луэю «да», то он, скорее всего, меня отпустит. В этот раз он, вероятно, даже даст мне возможность обзавестись настоящим оружием, и этим же оружием я потом убью его!
Внутри меня бушевало пламя ненависти. Я хотел отомстить солдату, который так жестоко избивал меня. Я хотел отомстить Израилю. Даже если это будет стоить мне жизни.
Но работать на Шин-Бет намного рискованнее, чем покупать оружие. Наверное, мне стоит забыть о предложении, спокойно отсидеть в тюрьме, вернуться домой и к учебе, оставаться с матерью и заботиться о братьях и сестрах.
На следующий день охранник в последний раз отвел меня в кабинет, куда через несколько минут вошел Луэй.
– Как дела? Смотрю, выглядишь намного лучше. Хочешь чего-нибудь выпить?
Затем мы сидели и пили кофе, как два старых добрых друга.
– А что, если меня убьют? – спросил я, хотя на самом деле меня это не волновало.
Я просто хотел заставить его думать, будто переживаю, – чтобы показаться ему убедительнее.
– Позволь мне кое-что рассказать тебе, Мусаб, – ответил Луэй. – Я служу в Шин-Бет уже восемнадцать лет, и за все это время столкнулся лишь с одним случаем разоблачения. Все те люди, о которых ты слышал, будто их убили за предательство, не имели к нам никакого отношения. Их убивали, потому что они казались подозрительными, – у них не было семей, или они вели себя странно. О тебе же никто не узнает. Мы обеспечим тебе такое прикрытие, что тебя невозможно будет вскрыть. Мы будем защищать тебя и заботиться о тебе.
Я долго смотрел на Луэя.
– Ну хорошо. Я согласен, – сказал я. – Теперь вы меня отпустите?
– Рад это слышать! – ответил Луэй и широко улыбнулся. – К сожалению, прямо сейчас освободить мы тебя не сможем. Поскольку тебя и твоего двоюродного брата арестовали сразу после задержания Саламе, эта история не сходит с первых полос «Аль-Кудс» [главной палестинской газеты]. Все думают, что вас арестовали, потому что вы были связаны с террористом. Если ты выйдешь так скоро, у людей возникнут вопросы, а не коллаборант ли ты, и тебя убьют. Лучший способ тебя защитить – это закрыть в тюрьме… но ненадолго, не переживай. Я посмотрю, действует ли сейчас какое-нибудь соглашение об обмене или об освобождении заключенных, которое можно было бы использовать, чтобы тебя вызволить. Уверен, как только туда впишут твое имя, о тебе позаботится сам ХАМАС, тем более что ты сын Хасана Юсефа. Так что увидимся, когда ты будешь уже на свободе.
Меня отвели обратно в камеру, где я просидел еще пару недель. Я не мог дождаться, когда выйду из «Маскобийи». Наконец однажды утром за мной пришел охранник. Он застегнул на мне наручники, но на этот раз спереди. И никакого больше вонючего мешка. Впервые за сорок пять дней я увидел солнце и вдохнул свежий воздух с воли. Я глубоко задышал, наполняя легкие и радуясь ветерку на лице. Я забрался в фургон «Форд» и даже сел на сиденье. Стоял жаркий летний день, металлическая скамья, к которой меня приковали наручниками, нагрелась так, что обжигала, но мне было все равно. Я чувствовал себя свободным!
Два часа спустя мы подъехали к тюрьме «Мегидо», но нам пришлось сидеть в фургоне еще час, ожидая, когда разрешат войти. Как только нас наконец впустили, первым делом меня осмотрел тюремный врач и объявил, что со мной все в порядке. Я принял душ с настоящим мылом, мне выдали чистую одежду и туалетные принадлежности. В обеденный перерыв я впервые за несколько недель поел горячую пищу.
Затем меня спросили, к какой организации я принадлежу.
– ХАМАС, – ответил я.
В израильских тюрьмах каждой организации разрешалось контролировать своих членов. Расчет был на то, что это либо упростит решение некоторых социальных проблем, либо, наоборот, спровоцирует еще больший конфликт между группировками. Если заключенные направят гнев друг на друга, то у них останется меньше сил для борьбы с израильтянами.
При поступлении в новую тюрьму все заключенные должны были заявлять о своей принадлежности. Каждый
