Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
– Здесь кто-то есть? – прокричал я сквозь засаленную ткань.
– А ты кто такой? – перекричал музыку голос неподалеку.
– Я Мусаб.
– Ты давно здесь?
– Второй день.
Пару минут голос ничего не отвечал.
– Я сижу на этом стуле уже три недели, – сказал он наконец. – Мне позволяют спать по четыре часа каждую неделю.
Меня это потрясло. Это было худшее, что я мог услышать. Другой человек ответил, что его арестовали примерно в то же время, что и меня. Судя по всему, в комнате сидело около двадцати человек.
Наш разговор был грубо прерван, когда кто-то сильно ударил меня по затылку. Боль пронзила череп. Из глаз выступили слезы.
– А ну, молчать! – рявкнул охранник.
Каждая минута казалась мне часом. Впрочем, я уже почти не помнил, что такое час. Время остановилось. Я знал, что где-то снаружи люди встают, идут на работу и возвращаются домой к семьям. Одноклассники готовятся к выпускным экзаменам. Мама готовит и убирает, а потом обнимает и целует моих младших братьев и сестер.
Но в этой комнате все сидели. Никто не двигался.
Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин! Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин! Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!
Некоторые люди рядом со мной громко стенали, но я твердо решил не плакать, поскольку был абсолютно уверен, что мой отец не плакал никогда. Он был сильным. Он ни за что бы не сдался.
– Шотер! Шотер! [Охранник! Охранник!] – закричал кто-то из заключенных. Ему никто не ответил, поскольку голос заглушала громкая музыка. Наконец через некоторое время появился шотер.
– Чего тебе надо?
– Я хочу в туалет. Мне нужно в туалет!
– Пока никакого туалета. Сейчас не время туалета.
Охранник ушел.
– Шотер! Шотер! – закричал мужчина.
Полчаса спустя шотер вернулся. Кричавший уже действовал ему на нервы. Проклиная заключенного на чем свет стоит, шотер расстегнул цепи и потащил мужчину прочь. Несколько минут спустя он привел его обратно, снова приковал к маленькому стулу и ушел.
– Шотер! Шотер! – закричал другой.
Я был измучен, у меня болел живот. Болела шея. Раньше я даже не знал, насколько тяжела моя голова. Я нащупал плечом рядом с собой стену и попытался к ней прислониться, но, когда начал задремывать, ко мне подошел охранник и ударил по голове, чтобы я не спал. Единственной его задачей, казалось, было следить за тем, чтобы никто из нас не засыпал и чтобы все вели себя тихо. Я чувствовал себя так, будто меня похоронили заживо и теперь ангелы Мункар и Накир пытают меня после того, как я дал неправильные ответы.
Должно быть, настало утро, когда я вновь услышал шаги охранника. Он стал расстегивать наручники с кандалами и уводить людей по одному. Через несколько минут он приводил человека обратно, вновь приковывал цепями к маленькому стулу и переходил к следующему. Наконец он подошел ко мне.
Сняв с меня цепи, он ухватился за мешок на голове и потащил меня по коридорам. Затем открыл дверь камеры и велел мне войти. Когда он сдернул мешок, я увидел того же горбатого, похожего на обезьяну охранника с моим завтраком. Ногой он подтолкнул ко мне синий поднос с яйцом, хлебом, йогуртом и оливками. Немного вонючей воды, покрывавшей пол, перелилось на поднос. Теперь я скорее умру с голоду, чем стану это есть.
– У тебя две минуты, чтобы пожрать и сходить в туалет, – сказал мне охранник.
Все, что я хотел, – это только потянуться, лечь и уснуть, хотя бы на две минуты. Но я просто стоял на месте, пока истекали секунды.
– Ну все! Иди сюда!
Так и не дав мне перекусить, охранник снова натянул мне на голову мешок, провел обратным путем по коридорам и приковал к маленькому стулу.
Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!
Глава одиннадцатая
Предложение
1996
Весь день открывались и закрывались двери – это таскали заключенных в грязных мешках на головах с одного допроса на другой. Избивали, снимали и надевали наручники, задавали вопросы. Бывало, что допрашивающий сильно встряхивал заключенного. После десятка таких встряхиваний заключенный обычно терял сознание. Наручники снимались и надевались, допросы шли безостановочно. Двери открывались и закрывались…
Каждое утро нас отводили на две минуты к синему подносу с завтраком, а вечером – на две минуты к оранжевому подносу с ужином. И так час за часом. День за днем. Синий поднос с завтраком. Оранжевый поднос с ужином. Очень скоро я стал с нетерпением ждать приемов пищи – не потому, что мне хотелось есть, а просто ради возможности постоять прямо.
А вечерами, после окончания кормежки, двери открываться и закрываться переставали. Следователи расходились по домам. Рабочий день заканчивался. И начиналась бесконечная ночь. Люди плакали, стонали и кричали. Они больше не походили на людей. Некоторые даже не понимали, что говорят. Мусульмане читали аяты из Корана и молили Аллаха дать им сил. Я тоже молился, но сил у меня не прибавлялось. Я думал о глупом Ибрахиме, о дурацком оружии и его идиотских звонках на сотовый моего отца.
Я думал об отце. Мое сердце сжалось, когда я понял, что он, должно быть, пережил в заключении. Но я хорошо знал характер отца. Даже под пытками и унижениями он принял бы свою участь спокойно и с легкой душой. Возможно, он даже подружился с охранниками, которым было велено его избивать. Наверняка он отнесся к ним как к людям и принялся с неподдельным интересом расспрашивать их о происхождении, семьях и увлечениях.
Отец был идеальным примером смирения, любви и преданности. Несмотря на рост всего в пять футов семь дюймов[19], он был на голову выше всех людей, которых я когда-либо встречал. Я мечтал быть похожим на него, но и понимал, что мне предстоит еще очень долгий путь.
Однажды днем обычный распорядок был неожиданно прерван. Вошедший в камеру охранник отстегнул меня от стула. Я знал, что еще слишком рано для ужина, но не стал задавать вопросов. Я был готов пойти куда угодно – даже в ад! – только бы встать поскорее с этого ненавистного стульчика. Меня отвели в маленький кабинет, где снова приковали, но на этот раз к стулу обычному. В комнату вошел офицер Шин-Бет и осмотрел меня с головы до ног.
