Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
Который теперь час? Они хотят продержать меня здесь до утра?
В голове стучало. Я понимал, что не смогу заснуть. Единственное, что мне было доступно, – это вознесение молитв Аллаху.
«Защити меня, – просил я. – Не дай мне пропасть и поскорее верни семье».
Через толстую стальную дверь я слышал громкую музыку, игравшую где-то вдалеке, – одну и ту же кассету, воспроизводившуюся снова, и снова, и снова. Я начал считать отупляющие повторы, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени.
Раз за разом Леонард Коэн пел[17]:
На двадцать лет приговоренный к скуке
За то, что не вписался в общий сплин,
Я буду мстить, я мщу за эти муки.
Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин[18].
Вдалеке открывались и закрывались двери – множество дверей. Постепенно звуки становились ближе. Затем кто-то открыл мою камеру, сунул внутрь синий поднос и захлопнул дверь. Я посмотрел на поднос, стоявший прямо в нечистотах, которые вытекли из унитаза после того, как я в него сходил. На подносе были одно вареное яйцо, кусочек хлеба, примерно ложка кисло пахнущего йогурта и три оливки. Сбоку стоял пластиковый контейнер с водой, но поднеся его к губам, я ощутил неприятный запах. Я отпил немного, а все остальное использовал, чтобы вымыть руки. Я съел все, что лежало на подносе, но так и не наелся. Это был завтрак? Сколько сейчас времени? Я предположил, что полдень.
Я все еще пытался сообразить, как долго здесь нахожусь, когда дверь в мою камеру открылась. Кто-то, а может быть, что-то стояло в проходе. Неужели это человек? Существо было невысокого роста, на вид ему было около семидесяти пяти лет, и оно выглядело как горбатая обезьяна. Оно кричало на меня с русским акцентом, проклинало меня, поносило Бога и в конце концов плюнуло мне в лицо. Трудно представить себе нечто более отвратительное.
Очевидно, это был охранник, поскольку он сунул мне еще один вонючий мешок и велел надеть его на голову. Затем схватил меня за него и грубо потащил по коридорам. Наконец он открыл дверь, втолкнул меня внутрь какого-то помещения и усадил на низкий пластиковый стул – по ощущениям, это был детский стульчик из начальной школы, надежно привинченный к полу.
Охранник надел на меня наручники, просунув мою руку между ножек стула, а другую оставив снаружи. Затем он сковал мне ноги. Маленький стул был наклонен вперед, вынуждая наклоняться и меня. В отличие от камеры, здесь было ужасно холодно – я подумал, что из-за того, что кондиционер включен на самую низкую температуру.
Я просидел там несколько часов, согнувшись в три погибели. От холода меня било крупной дрожью. Принять более удобную позу или согреться я не мог. Я пытался дышать сквозь вонючий мешок, но ни разу не вдохнул как следует. Я был голоден, измучен, один глаз был по-прежнему заплывшим.
Дверь открылась, и кто-то стянул с меня мешок. Я с удивлением увидел перед собой гражданского, а не солдата или охранника. Он сидел на краю стола. Моя голова находилась примерно на уровне его колен.
– Как тебя зовут? – спросил мужчина.
– Мусаб Хасан Юсеф.
– Ты знаешь, где находишься?
– Нет.
Мужчина покачал головой и сказал:
– Некоторые называют это «Темной ночью». Другие «Скотобойней». Ты крепко влип, Мусаб.
Я старался не выказывать никаких эмоций и не отводить взгляда от пятна на стене за спиной этого парня.
– Как поживает твой отец под арестом Палестинской администрации? – спросил он. – Наверное, там веселее, чем в израильской тюрьме?
Я слегка поерзал на стуле, но ничего не ответил.
– Ты понимаешь, что попал в то же место, куда отвезли твоего отца после его первого ареста?
Так вот, значит, где я: в центре временного содержания «Маскобийя» в Западном Иерусалиме. О нем мне рассказывал отец. Когда-то здесь была Русская православная церковь. Правительство Израиля превратило ее в особо охраняемый объект, в котором теперь находились штаб-квартира полиции, офисы и допросный центр Шин-Бет.
Глубоко под землей располагался древний лабиринт, служивший тюрьмой. Черная, в потеках и пятнах, словно кишащее крысами средневековое подземелье, какими их показывают в кино, «Маскобийя» славилась мрачной репутацией.
Теперь я подвергся тому же наказанию, что и мой отец. Это были те же люди, которые избивали и пытали его много лет назад. Они хорошо его знали. Они потратили на него кучу времени, но так и не смогли сломать. Он остался сильным и стал только сильнее.
– Скажи мне, почему ты здесь.
– Понятия не имею.
Конечно, я предполагал, что попал сюда из-за того, что купил дурацкое оружие, которое даже не стреляло. Спина будто горела огнем. Допрашивавший меня мужчина приподнял мою голову за подбородок.
– Хочешь быть таким же крутым, как твой отец? Ты понятия не имеешь, что ждет тебя вне этой камеры. Расскажи, что знаешь о ХАМАСе! Какие секреты тебе известны? Расскажи об исламском студенческом движении! Я хочу знать все!
Он действительно считал меня настолько опасным? Я не мог в это поверить. Но позже, чем больше я думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что, скорее всего, так и было. С его точки зрения, я был сыном шейха Хасана Юсефа и я купил оружие – и этого было достаточно, чтобы подозревать меня в чем угодно.
Эти люди заключили в тюрьму и пытали моего отца, а теперь собирались пытать меня. Они действительно верили, что это заставит меня признать право их государства на существование? С моей точки зрения, все обстояло иначе: наш народ боролся за свободу, за свою землю.
Когда я не стал отвечать на вопросы, мужчина ударил кулаком по столу. Затем он снова приподнял мне подбородок.
– Сейчас я пойду домой и проведу хороший вечер с семьей. Счастливо оставаться!
Я просидел на маленьком стульчике несколько часов, неудобно наклонившись вперед. Наконец вошел охранник, снял с меня наручники и кандалы, опять накинул на голову мешок и потащил обратно по коридорам. Голос Леонарда Коэна пел все громче и громче.
Мы остановились, и охранник рявкнул, чтобы я сел. Теперь музыка ревела оглушительно. Меня снова сковали по рукам и ногам и прикрепили к низкому стулу, который вибрировал в безжалостном ритме.
Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!
Мышцы свело судорогой от холода и неудобного положения. Я вдыхал зловоние мешка.
