В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Впрочем, со стороны истицы и приведенных ею свидетельниц картина ситуации рисовалась несколько по-иному. По ее словам, неблагодарный молодой кобель у нее охотно питался, брал деньги — и ее же бранил и поколачивал. Одна из свидетельниц дополняет картину: «Парень был прямо на содержании, кормился, тянул деньги и свою благодетельницу называл „страшилой“». Суд в конечном итоге принял сторону истицы.
И слабый пол тоже!
Не надо думать, что только женщины страдали по вине этих похотливых животных — мужчин. Имело место немалое число случаев, когда недобросовестные истицы губили своих ни в чем не повинных знакомых противоположного пола, используя лжесвидетелей и применяя коварные уловки или просто требуя неизвестно чего. Скажем, некая такая Бобкова подает в суд на своего бывшего мужа Федора: пусть, мол, платит алименты — 1/3 жалованья. На суде, однако, выясняется, что ребенок как таковой живет не с матерью, а с отцом, что отец его добросовестно воспитывает и, вообще говоря, холит и лелеет. При этом заработок у папаши скудный. А вот мать — та, наоборот, получает прилично, ребенком не интересуется, живет целиком и полностью в свое удовольствие. Удивленный нарсудья спрашивает: «Что ж вы, мамаша, от суда хотите? На ребенка не тратитесь, а алиментов требуете?» На что Бобкова отвечает, не понимая всей ситуации, как она есть по советскому закону: «А чего ж с него не взять-то? Наблудил — пущай теперь отвечает! Не при прежнем режиме!» Суд, конечно же, в удовлетворении иска отказал, так что мадам Бобкова сильно разуверилась в советской власти.
Как-то в середине 1920-х годов к одному из народных судей Ленинграда поступил иск гражданки Раппопорт Лидии о взыскании алиментов с гражданина Кузьмичева. Дело показалось судье простым. Кузьмичев сам не отрицал того, что долго (правда, по его словам, безуспешно) ухаживал за очаровательной Лидочкой. Свидетели подтверждали: между истицей и ответчиком имелась любовная связь. В общем, белобрысый щуплый Кузьмичев довольно-таки жалко выглядел перед лицом советской Фемиды. Беспомощно хлопая глазами, он выслушал приговор: платить 50 рублей алиментов в месяц! Большая сумма; видно, судья проникся чувствами по поводу глубины личной драмы обманутой и брошенной черноокой Лиды. Однако вскоре дело пришлось рассматривать заново. Ответчик случайно услышал, как сожитель Лиды (молодой здоровый бугай, о существовании которого на суде истица благоразумно умолчала) как-то в пивной хвастался: ловко, мол, объегорили суд и заставили этого дурака Кузьмичева раскошелиться!
При повторном рассмотрении дела выяснилось много интересного. Например, как Лидочка готовила себе свидетелей. Однажды, встретив своего воздыхателя во дворе, кокетливо поманила его за собой; они поднялись в ее квартиру. Там уже сидели и пили чай трое «гостей». После пяти минут никчемного разговора «о погоде» Лида вдруг нежно взяла разомлевшего ухажера за руку и томно прошептала: «Ах, уйдемте ко мне в спальню, у меня до вас важное дело… Да что же вы встали как вкопанный? Вот глупый какой! Пойдемте же, дурачок, я кой-чего должна сказать — не при которых посторонние». Неизвестно, какие чувства и сны наполняли душу Кузьмичева, пока стопы вели его к ложу возлюбленной, но реальность, с которой он столкнулся в спальне, оказалась весьма прозаичной. Затворив дверь, Лида сказала без всякой нежности в голосе, даже равнодушно: «У меня совсем нет денег, дайте, дорогой мой, взаймы». — «Ах! — заметался Кузьмичев, — Я буду счастлив… Но у меня у самого… Но конечно, вот, сколько могу… Вот, возьмите червонец, больше нет, ей-богу…» И тут, при появлении червонца, красавица, распахнув дверь, завопила, как базарная торговка: «Черво-о-нец? Таки он хотит от меня подачками отделаться?! Слышите все? Соблазнил девушку — и теперь червонец сует!» И так далее. Свидетели потом с чистой совестью могли утверждать в суде, что своими глазами видели, как ответчик уединялся с истицей в ее спальне, своими ушами слышали, как он пытался заплатить за любовные услуги.
Приговор в отношении Кузьмичева был отменен, а Раппопорт и ее сожитель обвинены в лжесвидетельстве.
В коммунальных джунглях
В истории Петербурга — Петрограда — Ленинграда первое послереволюционное десятилетие ознаменовалось великим, поистине этапным событием: появлением коммунальных квартир. С той поры коммунальный способ существования сделался важнейшей составляющей ленинградского образа жизни, фактором, формирующим характер истинного ленинградца. Вдаваться в анализ этого неоднократно описанного феномена мы сейчас не будем. Отметим только, что коммунальная территория легко и быстро превращалась тогда, как превращается и теперь, в театр боевых действий между соседями, их родственниками и знакомыми, в место всевозможных происшествий — от грубой брани и легкого рукоприкладства до смертоубийств. По причине послереволюционной импульсивности и нервности населения, в 1920-е годы квартирная склока становится массовым и ежедневным фоном жизни. Да уж, коммунальный уклад задал жару участковым милиционерам, завалил работой народные суды. Прямо по Зощенко: «Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой… Главная причина — народ уж очень нервный. Расстраивается по мелким пустякам».
Проницательность и правота великого фельетониста подтверждается, между прочим, обрывками речей свидетелей и потерпевших, донесенных до нас из зала суда стараниями репортеров. Что-то такое слышится нам сквозь туман времен, какие-то такие возгласы с характерным мещанским акцентом: «Они нанесли мне ногой удар в область нижнего живота!», «Так она била меня самоварной трубой по голове. Вы понимаете — трубой от моего же самовара!», «Что вы сказали моему двоюродному комсомольцу Леве про значок? Какое обозвание вы дали при мне одному красноармейцу? — Не вымышливайте, я не знаю никакого Левы». И так далее.
Или, скажем, ответственная квартиросъемщица, она же бывшая квартирная хозяйка, подает в суд на жильцов — инструктора Политпросвета и его супругу (между прочим, дочь священника). Обвиняет классово неоднородную парочку в том, что они оба-два ругали неприличными словами и даже колотили ее, ответственную съемщицу, и ее молодую дочь. Долго и страстно, при участии судьи, происходит выяснение, кто кого называл проституткой: жена инструктора дочку съемщицы или наоборот. В пылу спора хозяйкина дочка выдвигает аргумент: «Он, вот этот вот тип, постоянно кричит на нас, угрожает: „Жиды проклятые, подождите, доберусь до вас!“» Обвиняемый сначала немеет от неожиданности, а потом с му́кой в голосе восклицает: «Граждане судьи! Да вы только посмотрите на меня! По одной моей внешности, по носу видно, что я настоящий еврей. С чего же мне обзывать их жидами?!»
Или вот еще одна колоритная сцепка, списанная с натуры корреспондентом журнала «Суд идет». Разбирается коммунальная склока между соседями. На вопросы народного судьи отвечает гражданка Хая Мительман. «Откуда я?
