В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«нужда заставила» (51 %), далее идут изнасилование (25 %) и понуждение к первому «падению» (10 %). Лишь 6 % с вызовом заявили, что к проституции их привела жажда наслаждений. Конечно, друзья, знакомые и родственники виновны в жизненной драме падших женщин: так, например, более 1/4 из них, стыдливо потупившись, сознались, что были лишены девственности до наступления половой зрелости, причем в пяти случаях виновниками этого безобразия были отцы или отчимы, в 16 случаях — братья, в 26 случаях — другие родственники. Свою горькую судьбину клянут почти все. 84 % заявили, что героически пытались бросить треклятое ремесло, но вот никак не получается. Лишь 16 % признались, что никаких таких попыток не предпринимали, плыли себе по течению, и все. При этом материальный уровень жизни респонденток оказался, по критериям того скудного, неустроенного времени, вполне приличным. Скажем, отдельную комнату имеют около 15 %, делят жилье с подругой (соратницей по любовному фронту) около 55 %, еще 17–18 % обитают в одной комнате со своими домочадцами. (Это, следует напомнить, в годы острейшего жилищного кризиса, сделавшего сносное жилье в Москве пределом мечтаний миллионов добропорядочных советских граждан.) У трети из них имеется по одному ребенку, у каждой седьмой по два, а иные относятся и к категории многодетных матерей, хоть медаль «Материнская слава» на грудь вешай.

В общем, социальный портрет проститутки, эдакой пестро одетой, бойкой Маньки Облигации, не очень-то отличался от облика ее добропорядочной соотечественницы, строительницы светлого будущего.

Шагом марш, гражданочки!

В 1920-е годы сам факт продажи женщиной своего тела юридически не считался преступлением, равно как и покупка ее ласк. УК РСФСР 1922 года предусматривал наказание лишь за принуждение к занятию проституцией, за содержание притонов разврата и за вовлечение несовершеннолетних в сексуальную коммерцию. Вопрос о моральном осуждении проституции решался в соответствии с духом времени. Александра Коллонтай в 1921 году в брошюре «Проституция и меры борьбы с ней» определила три причины, по которым сексуальный промысел нетерпим в стране социализма. Первое и главное: проститутка есть дезертир трудового фронта. Не участвуя в производительном труде и отвлекая от него мужчин, она является нетрудовым элементом и даже в известной степени врагом народа, пособницей мировой буржуазии. Второе: проститутка распространяет венерические заболевания; в этом отношении она сродни диверсанту. И третье: ее промысел «понижает чувства равенства, солидарности и товарищества между полами», превращает женщину в товар, возрождает эксплуатацию, свойственную буржуазному прошлому. Вину проститутки в полной мере разделяет всякий мужчина, пользующийся ее услугами. За трудовое дезертирство и распространение заразы гулящие женщины (и мужчины) подлежат наказанию; в остальном воздействовать на них нужно идейно-воспитательными методами.

Милиция настаивала: нужно усилить наказания за содержание притонов. Политически грамотные рабочие требовали: печатать в газетах списки мужчин, обнаруженных в объятиях проституток во время милицейских облав. Врачи добавляли: развивать сеть вендиспансеров (первые таковые были основаны в 1922–1923 годы) и принудительно лечить больных «дурными болезнями». Наркомсобес призывал: создавать рабочие места, привлекать падших женщин к производительному труду. Эти меры (кроме списков имен в газетах) постепенно стали осуществляться; в конце 1920-х на профессиональную проституцию было развернуто наступление по всему фронту. Тут были победы, поражения и курьезные ситуации. Одна весьма любопытная история имела место в 1929 году.

Год «великого перелома». Социализм наступал, нэп задыхался в угаре, буржуазные пережитки безжалостно искоренялись. Обком ВКП(б), руководимый верным ленинцем-сталинцем С. М. Кировым, принял постановление «О борьбе с проституцией в Ленинграде». Незадолго до этого при кожвенбольнице имени Нахимсона (на Большой Подьяческой улице) был создан лечебно-трудовой профилакторий для проституток, больных венерическими заболеваниями. Во исполнение установок партии его работу возглавила супруга Кирова — Мария Львовна Маркус. Надо сказать, профилакторий создавался как островок светлого будущего, в котором падшие женщины могли забыть о проклятом прошлом и возродиться к новой, счастливой, трудовой жизни. Светлые палаты, чистое белье, приличное питание, лечение, работа в пошивочных и трикотажных мастерских, бесплатные билеты в театры и на концерты и, наконец, поистине материнская забота товарища Маркус и отеческое попечение обкома партии — чего еще могли желать жертвы сексуальной эксплуатации? 1 Мая 1929 года колонна из 300 пациенток «Нахимсона» под руководством Марии Львовны в общей массе демонстрантов прошла под красными знаменами по площади Урицкого (Дворцовой).

Однако скоро выяснилось, что жертв буржуазных инстинктов не так-то легко перевоспитать. Сотрудник профилактория рассказывал в трогательных выражениях, как однажды пациентки «затащили в комнату швейцара профилактория и начали предлагать провести время с любой; когда он отказался, они его раздели и стали искусственно возбуждать к половой потребности. Когда он от них хотел выпрыгнуть (с 3-го этажа), то они не дали ему это осуществить; под общий хохот объяснили свой поступок тем, что их не выпускают в город, а у них большая потребность и нужда в мужчинах». Это бы еще ничего, но вскоре разразился скандал: двое студентов-практикантов, некие Васильев и Грушевский, которых Маркус доверчиво приняла на работу, были отданы под суд за организацию в ресторане «Бар» тайного притона, где совершались оргии с участием девиц из профилактория. Шум вышел большой, дошло до Москвы. Разбираться в этой грязной истории приехал почему-то «товарищ Серго» — Г. К. Орджоникидзе. Нельзя исключить политической подоплеки скандала: Грушевский имел косвенное отношение к некоторым фигурантам известного «дела академиков». Возможна и попытка скомпрометировать самого Кирова… Так или иначе, Маркус вынуждена была написать заявление об уходе с любимой работы, а профилакторий перевели в глухой угол Ленобласти, в Лодейное Поле, и без сентиментальных раздумий преобразовали в колонию строгого режима.

Времена либеральничания с врагами трудового народа закончились; наступила сталинская эпоха.

Часть II. Опасная повседневность

Дрязги и склоки Северной коммуны

Преступления на бытовой почве

Когда грянула пролетарская революция, город на Неве был провозглашен Коммуной. То есть трудовым сообществом граждан, принадлежащих к передовым классам и, конечно же, в высшей степени наделенных пролетарской сознательностью. Насчет сознательности, однако, все пошло не так гладко, как хотелось председателю Совета коммун Северо-Западной области товарищу Зиновьеву. В ходе Гражданской войны удалось разгромить вооруженные силы контрреволюции, за два-три послевоенных года сломать хребет бандитизму, рассматривавшемуся как классово враждебное явление. Наступили относительный покой и мир. И тут выяснилось, что отделения милиции и судебные органы города трех революций буквально завалены делами о всяких мелких, глупых обывательских безобразиях, которые даже преступлениями-то называть не хочется. Пьяные драки, оскорбления словом и действием, квартирные разборки, алиментные тяжбы, обвинения в злостном подсыпании золы в соседский борщ и в похищении пол-литра керосина из коммунальной керосиновой лампы. И тому подобное. Из этой грязной лужи мы зачерпнули