В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Горькие плоды любви
Целый сад-огород преступлений и всякого рода происшествий — и трагических, и курьезных — процвел в 1920-е годы на почве вопроса об алиментах. Тогдашнее законодательство еще не избавилось от влияния сумбурных и фантасмагорических идей «свободной пролетарской любви», «семьи — трудового коллектива» и тому подобной левацкой ахинеи. Как мы уже говорили, закон допускал «многоотцовство», то бишь суд мог признать отцами ребенка одновременно нескольких мужчин и разверстать на них сумму алиментов. Эта первобытно-коммунистическая норма была устранена из законодательства лишь в 1926 году. При установлении отцовства решающим фактором было заявление матери ребенка, а также показания свидетелей, что не могло не вести к широкому распространению лжесвидетельства в алиментных делах.
Надо учитывать степень нищеты, масштабы безработицы и глубину бытовой необеспеченности, составлявших ткань жизни подавляющего большинства населения России Советской. Средняя зарплата в Ленинграде в конце 1923 года составляла, к примеру, 23 рубля 50 копеек (новыми советскими деньгами, имеющими серебряное обеспечение), притом что фунт (409 граммов) мяса стоил 30–40 копеек, фунт масла — около рубля, буханка хлеба — гривенник, и пол-литра самогона (из-под полы, конечно) — полтинник. При таком раскладе 10–15 рублей алиментов были существенными деньгами, потеря коих столь же болезненна для одной стороны, сколь обретение их желанно для другой. Нельзя забывать и про моральную сторону дела. Несмотря на все прорывы в области реконструкции быта, «мелкобуржуазно-мещанские предрассудки» сохраняли свою силу среди «широких масс»: общественное мнение осуждало и одиноких матерей, и беззаконных отцов-«алиментщиков». В последнем случае к неприязни общественной присоединялся гнев со стороны партийных органов.
Причудливое сочетание старых и новых семейно-бытовых устоев при наличии страха перед властью и алиментами порождали, бывало, весьма забавные ситуации. К примеру, в милицию города Мелекесса (ныне Димитровград Ульяновской области) обратилась молодая гражданка: мол, ее изнасиловал некто Курников. Правда, поостыв, заявительница забрала заявление обратно, признавшись, что все произошло по взаимному согласию, только вот он, негодяй, жениться не хочет. Тогда по инициативе высоконравственных сотрудников милиции на свет появился следующий документ (пунктуация и синтаксис сохранены): «Подписка. 1925 года 19 ноября я, нижеподписавшийся гражданин гор. Мелекесса Курников Михаил Терентьевич выдал настоящую подписку в Правление Мелекесской гормилиции в том, что я, Курников, обязуюсь взять себе в жены Верясову Вассу Григорьевну, так как мною с ней уже имелись половые сношения, в случае нарушения таковой подписки отвечаю перед судом. М. Курников. Подписку отобрал: дежурный по управлению Мелекесской гормилиции Савчишкин».
Тут дежурный Савчишкин превысил, конечно, свои полномочия, но зато не допустил граждан до суда. А то народные суды были просто завалены алиментными делами, и разобраться, кто в чем виноват, было далеко не всегда легко и просто.
Вот например. Она подала на него в народный суд одного из районов Ленинграда на алименты; он привел троих свидетелей, друзей-приятелей и, возможно, собутыльников, заявивших и подтвердивших перед лицом суда, что «она, мол, девица легкого поведения, что ребятенок, гражданин судья, по всей вероятности, не его, потому что — вот доказательство: они, трое, с ней сожительствовали, так сказать, параллельно и последовательно». Естественно, молодая мамаша с негодованием отвергла сей чудовищный поклеп. Дело из простого превратилось в весьма запутанное. Однако народный судья проявил находчивость, достойную царя Соломона, и, опираясь на причуды тогдашнего законодательства, присудил: со всех четверых — с ответчика и с представленных им свидетелей, раз они признали факт сожительства с истицей, — взыскать алименты равными долями, по пятерке в месяц с носа. Услыхав, какой неожиданный оборот принимает дело, свидетели в один голос завопили, что они тут ни при чем, что у них «ничего такого не было», что они к этой гражданке «вовсе даже без участия» и что оговорили себя по просьбе ответчика. «Ах так! — объявил судья, которому, видать, порядком надоела эта волынка. — Тогда вы приговариваетесь еще и к штрафу за лжесвидетельство! Платите по пятнадцать рублей каждый и выметайтесь из помещения!» Самое смешное в этой истории то, что свидетели по выходе из зала суда подрались с ответчиком, были задержаны милицией и за нарушение общественного порядка получили, вдобавок ко всему прочему, еще по десять суток кутузки.
Алиментные дела — это нередко мелодрамы с головоломно закрученным сюжетом, и уж всегда они суть не что иное, как терпеливое копание в чрезвычайно грязном белье. В 1926 году одна угасающая, но пылкая особа, бывшая работница какой-то петроградской фабрики, а ныне инвалид труда, подала в суд на молодого делопроизводителя военного госпиталя, то бишь, по-старому, писаря. Ему — 26 лет, а ей — 43, что в данной ситуации немаловажно. Она, собственно, требовала себе в качестве алиментов 1/5 часть жалованья возлюбленного, а также уплаты 189 рублей единовременно — как «нетрудоспособной сожительнице, потерявшей трудоспособность вследствие совместной половой жизни». Так вот и было написано в заявлении. И в качестве компенсации расходов на его, сожителя, питание.
Мы, конечно, можем представить себе эту несчастную даму, стоящую перед судом. Исхудавшая, наверное, со следами былой красоты, натруженными рабочими руками нервно теребит залатанную кофточку, глаза горят неутоленной страстью. А рядом — ее предмет: эдакий франтоватый писарек армейский, такой самодовольный производитель с закрученными усиками на поросячьей физиономии. И вот этот ферт подает, наверное ухмыляясь, со своей стороны заявление: «13 августа 1925 года, находясь в нетрезвом состоянии и бывши холостым, я на улице познакомился с гражданкой С., которая повела меня к себе на квартиру, и в тот же день и час я вступил с ней в сожительство. — (Тут мы немножечко исправляем оригинал по причине грубости его выражений.) — С 13 августа по 22 октября, то есть до женитьбы, я ходил к гражданке С. добровольно, кушал у нее и продолжал связь». Кушая и продолжая это самое, наш писарь тем временем подыскал себе молодую невесту и даже быстренько с ней расписался, в обход, так сказать, мнений и чувств более старшего товарища. Впрочем, будучи человеком благородным, продолжает заявитель, «я хотел гражданку С. бросить, но тогда она говорит мне: поеду на твою квартиру и разобью твою молодую семейную жизнь». В общем, гражданка С., по версии ответчика, используя шантаж, насильно заставляла его ежедневно, кроме воскресенья, после службы приходить к ней. С пяти до восьми вечера держала его в своей комнате под ключом, вследствие чего ему приходилось «продолжать фактический брак» и даже принудительно обедать, причем его якобы «тошнило от этих харчей». Потому он пил и жрал, что «не мог сидеть у нее на квартире без пищи, да еще, голодный, оправдывать свое назначение».
