Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера - Галина Леонидовна Юзефович

физических качеств, которыми они способны были бы внушить нам любовь к себе. Я поэтому не особенно любил, чтобы их выхаживали около меня»[8]. Иными словами, для Монтеня любовь к детям не безусловна – она должна быть осознанной и основываться на тех же принципах, что и любовь к людям вообще. Особенно иррациональной видится философу любовь к малышам: как человек, без особых душевных мучений похоронивший в младенчестве пятерых из шести своих детей, Монтень хорошо знал, что привязываться к чему-то настолько эфемерному и хрупкому непродуктивно – лучше уж подождать, пока вырастут.

Монтеню в этом смысле не повезло особенно, однако средний уровень детской смертности в его время составлял порядка 25 процентов у элиты и превышал 40 процентов у бедняков, поэтому эмоционально вкладываться в детей и правда казалось иррациональным. Такое положение дел сохранялось вплоть до конца XVIII века. Как отмечает в «Записях и выписках» филолог Михаил Гаспаров, «цитируя трогательные слова Достоевского о слезинке ребенка, забывают, что столетием раньше они не имели бы никакого смысла: детская смертность была такова, что жалость к ребенку была противоестественна».

Не испытывая по отношению к детям особых сантиментов, европейцы Средних веков и Нового времени не чувствовали в силу этого и потребности создавать что-то предназначенное специально для них – еду, одежду, развлечения. Достаточно взглянуть на тогдашние изображения ребенка, чтобы понять, как мало взрослые думали о комфорте детей. Чего стоят хотя бы портреты испанской инфанты Маргариты кисти Диего Веласкеса: пятилетняя худенькая девочка на них облачена во взрослое и очень неудобное платье с огромным кринолином.

Долгое время дети считались не более чем недоделанными, несовершенными взрослыми, которых следовало побыстрее провести через бессмысленный возраст незрелости. Их старались как можно раньше адаптировать к взрослому образу жизни: одевать во взрослую одежду, прививать взрослые манеры, учить ремеслу, привлекать к работе, а в случае с детьми образованных сословий – к взрослому чтению.

На протяжении долгого времени главной детской книгой в Европе оставалась Библия, а, скажем, в XVIII и даже в первой половине XIX века дети с удовольствием читали «Путешествие Пилигрима в Небесную страну» Джона Баньяна – нравоучительный роман-аллегорию 1678 года, рассказывавший, как истинный христианин преодолевает соблазны грешного мира на пути к праведности. Метафорические приключения и испытания, которые герой претерпевал во время своих странствий, вероятно, нравились маленьким читателям просто потому, что напоминали волшебную сказку. А их родителям и опекунам нравилось, что дети читают что-то «полезное» с духовно-нравственной точки зрения, успешно готовящее их к полноценной взрослой жизни.

Первые сдвиги наметились в середине XVIII века: под влиянием педагогических штудий Жан-Жака Руссо многие начали догадываться – поначалу смутно, но с каждым годом все яснее, – что идеи, ценности и даже информацию детям нужно транслировать как-то иначе – не так, как взрослым. Но по-настоящему радикально ситуация изменилась в начале XIX века, когда мыслители романтической школы, имевшие обыкновение преклоняться перед всем чуждым и экзотическим, обнаружили это чуждое и экзотическое буквально у себя дома – в детской. Из неправильного взрослого ребенок был стремительно произведен в посланца иного мира, чистое и безгрешное создание, которое надлежит до поры оберегать от низменной и грубой взрослой жизни. Впервые в человеческой истории мир детства обрел суверенитет, а его обитатели – внимание, уважение и признание собственных интересов.

Всему этому способствовало, помимо прочего, существенное снижение детской смертности в семьях элиты. Если маленькие обитатели перенаселенных городских трущоб по-прежнему мерли как мухи, то малыши, которым повезло родиться в домах почище и побогаче, теперь, благодаря лучшему питанию и первым прививкам, могли рассчитывать на относительно долгую жизнь. Именно этим милым, чистеньким и сытым деткам и предлагалось отныне почтительно поклоняться, окружая их комфортом и обеспечивая всяческими благами – в том числе специальной детской литературой.

Как результат, к середине XIX века расцветает детская книжная иллюстрация, а предназначенные юному читателю книги – сказки, нравоучительные повести, стихи, познавательная литература и развлекательные «сенсационные» истории – уже издаются в огромном количестве. Времена, когда дети читали Библию, а для отдыха – «Путешествие Пилигрима» Баньяна, стали историей. И хотя граница между детской литературой и взрослой пока оставалась проницаемой, ее контуры уже вполне можно было различить.

Первые детские книги писались для всех детей без разбора – предполагалось, что их смогут читать и совсем малыши, и ребята постарше. Однако в ХХ веке на сцену вышли представители новой науки – психологии. Благодаря их исследованиям человечество узнало, что четырехлетка – совсем не то же самое, что восьмилетка, а девочки существенно отличаются от мальчиков: всем им нужно что-то свое, соответствующее их полу, возрасту, характеру и жизненной ситуации.

Первые робкие побеги культа ребенка, пророщенные романтиками двести лет назад, ко второй половине ХХ века разрослись в буйные джунгли. Когда же к процессу подключились маркетологи, разделившие с детскими психологами место жрецов и оракулов новой религии, детская литература превратилась в отдельный огромный рынок. Ребенок стал без преувеличения божеством, капризным и своенравным, любую прихоть которого полагалось предугадывать, а после мгновенно удовлетворять, и все предназначенные детям товары – включая, разумеется, книги – делались все более узко таргетированными и специфичными. Теперь девочкам шести лет для формирования здоровых поведенческих моделей полагалось читать о девочках не старше семи, но и не младше пяти лет, а маркетологи умело находили подтверждения того, что именно такие книги нравятся шестилеткам больше всего.

Суверенизация мира детства в качестве оборотной стороны имела его изоляцию от мира взрослых. Если раньше ребенка считали тем же взрослым, только похуже, теперь его инаковость превозносилась и педалировалась. То, что годилось взрослым, ни в коем случае не подходило детям – и наоборот, и к книгам это относилось едва ли не в первую очередь. Граница между взрослым чтением и детским зарастала колючей проволокой, а вместе с ней бетонировались все прочие границы – между мальчиками и девочками, между детьми и младшими (не говоря уже о старших) подростками, между дошкольниками и школьниками…

Именно эти представления о детских книгах и чтении сформировали пространство, в котором, как казалось многим, для «Гарри Поттера» попросту не было места. И именно из-за их долгого доминирования вызванный книгами Джоан Роулинг взрыв оказался настолько мощным.

Волшебство начинается

Первое издание «Философского камня» поступило в продажу 26 июня 1997 года, и практически сразу стало понятно: творится нечто неслыханное. Томас Тейлор, автор первой обложки «Гарри Поттера», вспоминал, что в магазин, где он тогда работал, завезли десять экземпляров книги, и покуда он размышлял, не купить ли один в подарок племяннику, они разлетелись. Первая рецензия в газете The Scotsman, вышедшая в августе, состояла всего из 80 слов, но едва ли