Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

своим; <..> Стихи Е. Е(втушенко) вознесены ею (симфонией) на ту же громадную высоту, но они и сами великолепны своим обобщением и своей меткостью <..> Я была поистине счастлива и в слезах поднялась к нему и поцеловала ему руку, он ее отнял, мы поцеловались, как встарь… Есть правда в абсолютной новизне языка, как все Ваши Булезы и так далее, есть правда и в архаической одежде Высших ценностей человеческого бытия».[798] Сувчинский понимал ее, но признался, что музыка Шостаковича доводит его до отчаяния. «Он одновременно герой и жертва, – писал он Юдиной. – Все фундаментальные проблемы современного искусства и эстетики вплетены в его музыку и его судьбу».[799]

Юдина исчерпывающе написала Шостаковичу в 1963 году. Заверив его, что лесть и ложь – не ее грехи, она объясняла, что целовать руку, написавшую 13-ю симфонию, было символом любви, соединяющим весь род человеческий. «Великая благодарность от меня и от всех, кто – уже умер, не вынеся всей суммы хождения по мукам, от евреев, с которыми Вы всю жизнь загадочным образом метафизически связаны, от безмерного христианского терпения русского народа, о коем вчера было сказано, с коим я навеки связана Церковью, от всех прочих, еще слепых и глухих, для коих в центре бытия эта самая карьера, – быть может, они тоже прозреют и кое-что услышат чрез 13-ю Вашу (с Евтушенко) Симфонию». Она благодарила композитора «…от покойных Пастернака, Заболоцкого, бесчисленных других друзей, от замученных Мейерхольда, Михоэлса, Карсавина, Мандельштама, от безымянных сотен тысяч "Иванов Денисовичей", всех не счесть, о коих Пастернак сказал – "замученных живьем" – Вы сами все знаете, все они живут в Вас, мы все сгораем в страницах этой партитуры, Вы одарили ею нас, своих современников, для грядущих поколений». Юдину огорчало, что они стали дальше друг от друга: «Пускай Вы не хотите меня знать, видеть, слышать <..> – Но Тринадцатая симфония своим грандиозным духовным масштабом <..> – родная, наша русская, она как бы Молитва к Божией Матери».[800]

В конце января 1963 года Юдина провела десять приятных дней в Тбилиси со своими молодыми коллегами Дроздовой, Деревянко, Снегиревым и Никулиным, играя репертуар для двух фортепиано, включая Сонату Бартока для двух фортепиано и ударных. Она также исполнила сольные концерты, Концерт Стравинского для фортепиано и духовых. Вернувшись в Москву 4 февраля, она сделала студийную запись Первого концерта Брамса с Рождественским и с БСО (Оркестром радио). Ей очень хотелось исполнить это произведение в «живом» концерте. Такая возможность появилась в конце мая, с БСО и Матсовым. Она попросила Алексея Любимова перелистывать страницы на репетиции. Однако она чувствовала себя настолько плохо, что не смогла выступить в тот вечер, несмотря на уговоры Матсова и Любимова.[801] Радиозапись в итоге сделала Мария Гринберг.

Следующие выступления Юдиной привели ее в Хабаровск, где она исполнила с Матсовым «Императорский» концерт Бетховена. Из-за нелетной погоды задержали рейс, и Юдина провела сорок восемь часов в аэропорту Новосибирска. Она прилетела 24 февраля, как раз к дневной оркестровой репетиции, и сразу отправилась на концерт. «…через час играла – при аншлаге (как играла, пусть скажут другие), и подала именно хабаровскому народу пример профессиональной ответственности, не жалея себя…»[802] На сольном концерте Юдина представила классиков ХХ века – Прокофьева, Шостаковича, Стравинского и Хиндемита. Она встретилась со студентами Хабаровского музыкального училища – это приглашение Юдина приняла при условии, что не будет играть, а только рассказывать о современной музыке. Вряд ли она могла предвидеть столь шокирующий исход встречи – директор училища товарищ Мирский 7 марта написал открытое письмо-жалобу в газету «Известия», копию которого отправили в Министерство культуры и подписали двадцать пять преподавателей училища. Юдину обвинили в антисоветских настроениях. «В течение двух часов Юдина восторженно говорила о зарубежных композиторах Берге, Хиндемите, Шенберге, Стравинском, называя их гениальными <..> Обошла полным молчанием творчество Шостаковича, Прокофьева, Кабалевского, Свиридова». Последнего как раз тогда выдвинули на Ленинскую премию. Указывалось также, что она не пожелала рассказать о Тринадцатой симфонии Шостаковича, назвала Волконского гением, но не показала пример его музыки – несомненно, она старалась не играть ультрасовременных композиторов, «чтобы не разоблачать (своих) крайне субъективных взглядов на современное искусство».[803] Инсинуации в таком же духе продолжались на протяжении нескольких страниц. Ее намек на то, что хабаровчане отстали от жизни, был оскорбительным – до Москвы лететь всего восемь часов, а главные газеты они читают в один и тот же день! «Мы за искусство для народа – во имя народа! Мы за то, чтобы тысячью ручейков сливались новые талантливые направления и течения в могучий океан советского искусства, направленный на единую цель – построение коммунистического общества». Величайшим проступком Юдиной было чтение стихов Пастернака, которое «…лишний раз убедило всех, что целью беседы проф. Юдиной было сознательное привлечение внимания молодежи к современному абстрактному искусству, уход с реалистических позиций современного советского искусства».[804] Эти обвинения резко контрастировали с оживленной беседой со слушателями на ее последнем концерте 28 февраля в Комсомольске-на-Амуре, где обсуждалась тема фантазии – «на сей раз не "Фантазия" Волконского, а фантазия вообще, воображение, творчество… В космонавтике, кибернетике (скажем) и в искусстве…»[805]

Вернувшись в Москву, Юдина написала начальнику музыкального отдела Минкульта Александру Холодилину опровержение обвинениям товарища Мирского. Однако она недооценила негативное влияние письма хабаровских преподавателей. Теперь государственным концертным агентствам, Москонцерту и Россконцерту, было предписано не принимать ее на работу, и Юдину лишили официальных концертных площадок на ближайшие три года.

Это внезапное изгнание из концертной жизни совпало с переездом Юдиной в ее кооперативную квартиру на Ростовской набережной, расположенной на берегу Москвы-реки, напротив Киевского вокзала. Она выбрала квартиру на верхнем этаже – девятом, с «небом над моей головой». Ей будет не хватать «поземки, буранов, туманов, инея в лесу» на Соломенной Сторожке.[806] Хабаровский донос оставил глубокую рану: «Я на мели, без всякой государственной поддержки, <..> …женщина, болевшая вследствие своего вековечного труда и своей материальной необеспеченности». По крайней мере, ее не посадили в тюрьму и не отправили в ссылку – «Сие сейчас не в моде, как известно!..»[807]

В редкие свободные часы Юдина посещала православные храмы, ходила на концерты в научно-исследовательские институты, литературные мероприятия, бывала и на похоронах. Она познакомилась с молодыми московскими «додекафонистами» – Эдисоном Денисовым и Николаем Каретниковым. Она первой сыграла «Вариации» Денисова (1961) перед их официальной мировой премьерой. Каретникову, однако, не понравилась интерпретация Юдиной его «Lento-вариаций» (1960), и он попросил уничтожить радиозапись.