Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Ты говоришь, что твои мальчики хорошо растут, я очень рада и нисколько не удивляюсь, если они унаследовали от­цовскую конституцию. Кстати, а как твое здоровьице, как дела с твоей дородностью, нажил ли ты уже респектабель­ное брюшко?

Дон (домашний врач Гончаровых) должен гордиться, что похоронил свою законную супругу. А она-то всегда плакала и причитала, сетуя на свою будущую вдовью судьбу. Я была очень удивлена, узнав, что она убралась первая, бедная женщина, да приемлет Господь ее душу. Но она была неприятной особой, по крайней мере на земле! Передай мое сочувствие Дону. Я храню о нем са­мое нежное воспоминание с тех пор, как он вкатил мне не­кое лекарство, от которого я через несколько часов чуть не умерла, приняв огромную дозу. Впрочем, это была моя ви­на, я к нему приставала, чтобы он дал мне свое сильнодейст­вующее снадобье.

Поцелуй свою жену, я надеюсь, что она уже избавилась от своей боли в ухе. Шлю свое благословение моим племян­никам, а тебе разрешаю мысленно поцеловать мне руку. Муж шлет вам тысячу приветов».

От 1840 года в архиве нами обнаружено всего два выше­приведенных письма, видимо, переписка и с Дмитрием Ни­колаевичем становится все более и более редкой. «Я в осо­бенности хочу, чтобы ты был глубоко уверен в том, что все то, что мне приходит из России, всегда мне чрезвычайно дорого, и что я берегу к ней и ко всем вам самую большую любовь. Вот мое кредо!» — пишет Екатерина Николаевна брату. Писалось это письмо в отсутствие Дантеса, и потому она могла бесконтрольно и откровенно высказать брату свои сокровенные чувства. (Вообще все ее письма могут быть разделены на две категории: те, которые читались или могли быть прочитаны мужем, и те, которые писались в его отсутствие.) Трудно переоценить значение слов Екатерины Николаевны для понимания того, о чем думала, что чувство­вала она в глубине души. Эти несколько строк говорят не только о тоске по навсегда утраченной родине, но и о том, что у нее была двойная жизнь: внешняя, которую она пыта­ется представить счастливой («Да здравствует Франция!»), и внутренняя — горестная и печальная, с ощущением своего одиночества в этой чужой стране, чужой семье, с постоян­ным сознанием, что муж ее не любит. Только дети, которых она безгранично любила, были ее единственной отрадой и утешением.

Рождение третьей дочери — Леонии — очень огорчило мать, страстно желавшую сына, чтобы угодить мужу, кото­рому нужен был наследник. Могла ли предполагать тогда Екатерина Николаевна, какая странная и печальная судьба ожидает эту девочку... Дмитрий Николаевич назвал свою дочь в честь сестры Екатериной. Не верится, что Дантес на­стаивал на том, чтобы его дочь носила имя жены, Екатери­на Николаевна была бы счастлива, если бы он таким обра­зом доказал ей свою любовь. В те времена было принято на­зывать одну из дочерей именем матери. И она как бы оправ­дывается перед братом, что все три девочки были названы нерусскими именами.

У нас нет никаких сведений о том, что Дмитрий Никола­евич ездил в Сульц. Полагаем, что это его намерение не бы­ло серьезным. Хотя ему, вероятно, и хотелось повидать се­стру, но денег на такую дорогостоящую поездку у него, ко­нечно, не было. А главное, ему вряд ли улыбались встреча с Дантесом и Геккерном, а также неизбежные в таком случае разговоры о деньгах... Так что, вероятно, он просто хотел сделать приятное сестре и подать ей надежду на такое сви­дание в будущем.

Обратим внимание на упоминание о друге Пушкина С. А. Соболевском. Как пишет Екатерина Николаевна, он долгое время жил в окрестностях Сульца. Что привело Собо­левского в Эльзас? Возможно, заказы машин фирме Кёхлин для его фабрик в России, а может быть, он охотился в горах, так как в окрестностях Сульца была прекрасная охота. Во всяком случае, его пребывание там вызывает несомненный интерес. Екатерина Николаевна так зло иронизирует в его адрес не зря. Не было ли у Дантеса с ним встречи? Не расска­зывал ли Соболевский в Сульце о петербургских событиях в неприятном для Дантесов освещении? Весьма вероятно.

Впервые в письмах к брату Екатерина Николаевна упо­минает об Александрине, и крайне неприязненно, называя ее «совершенной сумасбродкой». Что рассказывали ей рус­ские путешественники? Не говорили ли они о том, что, став фрейлиной императорского двора, Александра Николаевна, не желая «уронить свое доброе имя», неблагожелатель­но отзывалась о Дантесах? Екатерина Николаевна называет назначение сестры фрейлиной «пустяком», из-за которого нечего терять голову, но вспомним, с каким восторгом и гордостью в 1834 году она описывала Дмитрию Николаеви­чу более чем благосклонный прием императорской четой ее самой, только что принятой во фрейлины... И не случай­но Екатерина Николаевна с таким нетерпением ожидает встречи со Строгановыми и Полетикой, которые, как мы уже говорили, во время петербургских событий были на стороне Дантесов и Геккерна.

В одном из последующих писем мы узнаем, что свидание в Баден-Бадене со Строгановыми и Полетикой, которые бы­ли «так милы» с Дантесами в Петербурге, состоялось. Там, конечно, они получили подробную информацию о сестрах, о родных и о том, что делается и говорится в Петербурге. Нет ничего удивительного в том, что супруги помчались в Баден: редко кто-нибудь изъявлял желание их видеть... Кава­лергард Кутузов, о визите которого с таким восторгом сооб­щает Екатерина Николаевна, возможно, был единственным их гостем «оттуда».

«28 января 1841. Сульц

В то время как я писала тебе в письме о всяких пустяках, мой дорогой друг, я совсем и не подозревала, какое ужасное несчастье могло со мной случиться: мой муж чуть не был убит на охоте лесником, ружье которого выстрелило в четы­рех шагах от него, пуля попала ему в левую руку и раздроби­ла всю кость. Он ужасно страдал и страдает еще и сейчас; слава Богу, рана его, хотя и очень болезненная, не внушает опасения в отношении последствий, врач говорит, что это месяцев на шесть. Это ужасно, но когда я подумаю, что мог­ла бы потерять моего бедного мужа, я не знаю, как благода­рить небо, что оно только этим ограничило страшное испы­тание, что оно мне посылает.

Вот видишь, дорогой Дмитрий, я не могу без содрогания и подумать об ужасном несчастье, которое чуть было со мной не случилось. Нет, это было бы слишком ужасно.

Прощай, целую тебя».

Письмо от 28 января 1841 года — небольшой листок, вло­женный в письмо от 26 января. Написано оно наспех, под первым впечатлением. Что это? Случайный выстрел? «Чуть не был убит...» «Ружье лесника выстрелило в четырех ша­гах». Так ли все это было на самом деле, не скрыл ли что-ни­будь Дантес, рассказывая жене об обстоятельствах ране­ния? Были ли они в действительности такими, как их опи­сывает здесь Екатерина Николаевна? Кто знает...