Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

К. Дантес де Г.»

«Сульц, 20 ноября 1839 г.

Мой деверь приехал неделю тому назад, дорогой Дмит­рий, и моя кобыла, названная им Калугой, прибыла в пре­красном состоянии. Это красивая лошадь, и знатоки утвер­ждают, что это самая лучшая из всех лошадей, привезенных Люзиньяном, нет ни одной, которая могла бы с ней сравни­ться. Мой муж в восторге и поручает мне бесконечно побла­годарить тебя за твою любезность в отношении нас, он очень тронут, и я также. Досадно только, что она не так вы­сока ростом, впрочем, очаровательна.

Я бесконечно тебе благодарна, мой славный друг, за портрет отца, он мне доставил огромное удовольствие. Он стоит у меня тут, на столе и я очень часто на него смотрю. Матильда уже его знает и всегда просит «посмотлеть на длугую дедуску» (это означает — на другого дедушку, не моего свекра, которого она обожает).

Ты не представляешь себе, как эта малютка умна, ей все­го два года, и, однако, она уже хорошо говорит, все понима­ет, слушается с первого взгляда, очень хорошенькая и имеет очень добрый характер. Все удивляются ее поразительному сходству со мной, и мой муж уверяет, что я, должно быть, была в детстве такая же гримасница, как Матильда. Берта, моя младшая, которой уже исполнилось семь с половиной месяцев, очень хороша, она блондинка с голубыми глазами, на редкость крепкая и живая. В общем я не могу пожаловать­ся на своих детей, их здоровье до сих пор, слава Богу, не при­носило мне никакого беспокойства; я надеюсь, что то же бу­дет и с ребенком, которого я жду в начале апреля, лишь бы только это был мальчик. Что касается тебя, дорогой друг, ка­жется, ты упорствуешь и не хочешь увеличивать свое семей­ство. Тебе, однако, все же следовало бы постараться иметь девочку; мне кажется, что двое детей, сын и дочь, как раз то, что нужно, а один ребенок дает слишком много беспокойст­ва, всегда опасаешься, как бы с ним чего не случилось.

Напиши мне о сестрах. Вот уже скоро год, как они мне не дают о себе знать, я думаю, что наша переписка совсем пре­кратится, они слишком часто бывают в свете, чтобы иметь время подумать обо мне. Не поговаривают ли о какой-ни­будь свадьбе, что они поделывают, по-прежнему ли находят­ся под покровительством Тетушки-факелыцицы? Кстати, скажи-ка мне, нет ли надежды в будущем получить наследство от Местров, у них ведь нет детей. Это было бы для нас всех очень кстати, я полагаю. Впрочем, вероятно, все распо­ряжения уже сделаны, и так как обычно за отсутствующих некому заступиться, я думаю, мне не на что надеяться.

Целую Лизу и вашего сына, муж шлет вам тысячу приве­тов, а я целую тебя и люблю всем сердцем.

К. д Антес».

Вот уже третий год, как Екатерина Николаевна живет в Сульце. Родилась вторая дочь — Берта. Судя по письмам, ни­что не изменилось в ее переписке с родными. «...Если наша переписка будет идти так, как сейчас, то в конце концов мы совсем перестанем писать друг другу, а это меня очень опе­чалило бы», — с горечью говорит она. Иногда проскальзыва­ет в ее письмах то, о чем ей больно думать и писать: «...Ты живешь среди того, что тебе дорого, а я так оторвана от моей семьи...» В этих словах так ярко выражено чувство одиночества, которое она испытывает в семье Дантесов... Единственное утешение — дочери. Матильда и умна и добра, Берта очень хороша (очевидно, похожа на Дантеса), обе ра­дуют мать. И портрет Николая Афанасьевича у нее на столе, на который она постоянно смотрит, говорит нам о многом.

Сестры по-прежнему не пишут. Екатерина Ивановна полу­чает эпитет «факельщицы», неизвестно—почему. Но больше всего обращает на себя внимание ее выпад в адрес Натальи Николаевны. Она даже не называет ее по имени, а обознача­ет только буквой «Н». Она довольна, что Наталья Николаев­на не бывает в обществе. При этом она думает, надо полагать, прежде всего о себе (хотя пишет о другом): Екатерина не хотела, чтобы вновь начались толки о преддуэльных событиях, о роли Дантеса и Геккерна в них и о ней самой. Это подтверж­дается и другим, более поздним письмом, где она упрекает се­стер в том, что они «слишком часто бывают в свете». Упоми­нание о Наталье Николаевне носит недоброжелательный от­тенок. Обращает на себя внимание и тот факт, что Екатерина Николаевна никогда не спрашивает о детях Пушкиных, хотя живо интересуется всеми другими племянниками.

Дмитрий Николаевич посылает сестре лошадь, назван­ную Калугой, но от покупки собак для Дантеса уклонился... Недаром Екатерина Николаевна предвидела, что это пору­чение рассердит его и он будет «топать ногой»! Написал он также сестре, что не в состоянии при плохом положении их дел выслать ей причитающиеся деньги. И тут мы видим, что не один Геккерн, но и Дантес принимает участие в выторговывании денег, и, несомненно, по этому поводу ведет неп­риятные разговоры с женой, вынуждая ее «проливать мно­го слез».

И наконец, упоминание о Местрах. Екатерина Николаев­на пишет, что у них нет детей. Это еще раз подтверждает, что Наталья Ивановна не была ими удочерена и не имела права на наследство.

«Сульц, 9 марта 1840 г.

Знаешь ли ты, мой августейший братец, что это уже на­чинает принимать вид дурной шутки: все письма, что мы по­сылаем друг другу (а слава Богу, это не так часто с нами слу­чается), всегда начинаются со слов: «Наконец-то пришло от тебя письмо». Эти письма меня убеждают в том, что так как ты чувствуешь свою вину, то делаешь вид, что их не получа­ешь, или по крайней мере, что они приходят гораздо позд­нее; мне кажется насмешкой, что ты получил 24 января пи­сьмо, датированное 20 ноября, т. е. через два месяца, тогда как самое большое на это нужно 22 дня, поэтому я считаю, что все это твои проделки.

Ты пишешь, дорогой Дмитрий, что надеешься приехать меня повидать. В самом деле, это любезность, которую ты мог бы мне оказать. Уверяю тебя, что ты будешь в восторге от своего пребывания здесь и не раскаешься, совершив это путешествие, — для нас будет праздник принять тебя, но, ра­ди Бога, чтобы это не было пустыми разговорами. Поверь, что это не будет стоить так уж дорого; за 8 дней ты доедешь из Петербурга до Гавра на пароходе, там ты купишь краси­вый экипаж (потому что я не хочу, чтобы ты приехал ко мне как какой-нибудь Schlouker (бедняк), возьмешь почтовых лошадей и через два дня будешь иметь счастье обнимать свою милую се­стру, так что, как видишь, ради этого, конечно, стоит пред­принять путешествие. Я жду тебя этим летом непременно, устраивай свои дела как хочешь, но я хочу, чтобы ты обязате­льно приехал меня повидать и безотлагательно; это будет вдвойне интересно для тебя, так как тебе так хочется узнать, что из себя представляет Сульц, ты сможешь судить о нем, увидев своими собственными глазами. Тем временем обра­тись к Соболевскому, который должен очень хорошо знать Сульц, так как он находился в течение очень долгого време­ни в его окрестностях; он выдавал себя то за камергера рос­сийского императора, то за князя и гвардии полковника.