Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Прощай, мой добрый брат, целую тебя от всего сердца.

К. д 'Антес де Геккерн.

Муж просит передать тебе тысячу приветов».

В письме от 1 октября 1838 года Екатерина Николаевна говорит, что получила письмо от сестер. Обращает на себя внимание, что она никак его не комментирует, видимо, на­писано оно было в таких тонах, что ей не хочется об этом говорить. В последующие годы она укоризненно-раздражен­но постоянно жалуется, что сестры ей не пишут.

Екатерина Николаевна довольно часто вспоминает об отце, настойчиво просит прислать его портрет и выражает большую радость после его получения. Но переписки меж­ду отцом и дочерью, очевидно, не было. Во всяком случае, Екатерина Николаевна не осмеливается ему написать. В многочисленных письмах Николая Афанасьевича, с кото­рыми мы познакомились, нет ни одного упоминания о том, что он писал дочери или получал письма от нее. Что касает­ся тетушки, то во всех письмах Екатерина Николаевна гово­рит о ней только в иронических тонах. И нам понятно ее раздражение: Екатерина Ивановна не ответила ни на одно ее письмо.

Нет сомнения, что письмо от 3 ноября написано под давлением Геккерна, так и чувствуется, что эти расчеты вплоть до полукопеек исходят от него. И он же заставляет Екатерину Николаевну писать доверенному лицу Гончаро­вых в Петербурге Носову и не для того, чтобы выяснить, «где ошибка», а чтобы заставить Дмитрия Николаевича вы­слать деньги.

Екатерина Николаевна сообщает брату, что они купили ферму в окрестностях Сульца. «Они» — это Луи Геккерн, об этом пишет Метман в своих воспоминаниях. Геккерн, види­мо, до 1843 года, когда он снова вернулся на дипломатиче­скую службу, жил в Сульце. Так, в метрическом свидетельст­ве о рождении Матильды Дантес, где он фигурирует в каче­стве свидетеля, говорится, что он «жительствует в помяну­том городе».

Все письма Екатерины Николаевны — это стремление доказать, что она любима и счастлива, но именно потому, что эти уверения так настойчивы, им не верится. А. П. Ара­пова в своих воспоминаниях говорит о ней. Сведения эти почерпнуты, очевидно, из разговоров окружавших ее лиц, и хотя мы не знаем, все ли в них достоверно, заслуживает вни­мания, что именно говорилось о Екатерине Дантес в семье. «Она привязалась к мужу с беззаветной страстью, — пишет Арапова, — и годами убеждалась, что ничто не в силах побе­дить его равнодушие и холодность. Разочарование в надеж­дах и ревниво гложущее горе, подтачивая организм, преждевременно свели ее в могилу».

Откуда поступили такие сведения? Может быть, посто­янно встречаясь с Дантесами в течение зимы 1842/43 года в Вене, могла наблюдать их жизнь и сделать такие выводы На­талья Ивановна Фризенгоф? Она регулярно переписыва­лась с Натальей Николаевной и Александрой Николаевной, с которыми была очень дружна. Этот источник кажется нам наиболее вероятным.

В письмах заграничного периода мы имеем немало сви­детельств тому, что Екатерина Николаевна страстно люби­ла мужа. Она постоянно стремится во всем угодить ему: на­доедает брату в отношении денег, пишет длиннейшие пись­ма с просьбой прислать собак для мужа, умоляя сделать это ради нее. Она говорит, что муж любит ее и что она счастли­ва всем тем, что ее окружает, но мы не видим в ее письмах ни одного доказательства любви Дантеса, нет ни слова и об окружающих ее родных мужа. А вот тоска по навсегда утраченной родине, по своим близким, по тем местам, где жила она когда-то, — эти чувства выражены необыкновенно ярко, это мы увидим в следующем письме. И эта женщина, так час­то говорящая о своем счастье, вероятно, была очень одино­ка и несчастна...

«Сульц, 26мая 1839г.

Я получила твое письмо из Катунков (одно из поместий Гончаровых) за несколько дней до родов, дорогой и добрый брат, и эта причина помешала мне ответить. Но сейчас я уже совсем поправилась и не хочу долее мешкать с ответом, потому что если наша переписка будет идти так, как сейчас, то в конце концов мы совсем пе­рестанем писать друг другу, а это меня очень опечалило бы. Ты — совсем другое дело, так как ты живешь среди того, что тебе дорого, а я так оторвана от моей семьи, что если кто-либо из вас хоть иногда не смилостивится надо мной и не напишет, я и совсем не буду знать, живы вы или нет, а ведь не так легко отказаться от всего того, чем так привыкла до­рожить с раннего детства.

Ты пишешь, любезный брат, что ты очень огорчен тем, что не можешь выполнить свои обязательства в отношении меня. В письме мужа ты найдешь все необходимые разъяс­нения по этому поводу, поэтому я не буду их повторять, ска­жу только, что твое последнее письмо заставило меня про­лить много слез, так я была обманута в своих ожиданиях.

Недавно я получила письмо от Нины, которая сообщает мне новости обо всех вас. Она очень хвалит твою жену, и на­против, говорит, что у жены Сережи адский характер. Как мне пишет мать, у него снова будет прибавление семейства, решительно род Гончаровых умножается. Что касается те­бя, то, кажется, ты хочешь ограничиться одним наследни­ком (один из сыновей Д. Н. Гончарова умер в 1838 году); я думаю, ты прав, однако вам надо бы еще девочку.

А что скажешь ты о Катуш, вот у нее уже вторая дочь, она могла бы, однако, лучше иметь мальчика. Ты еще не знаешь, как зовут твою племянницу? Берта-Жозефина, смотри, не дай такое имя какой-нибудь лошади, так как Матильда уже имела благоприятную возможность носить одинаковое имя с твоей священной памяти вороной кобылой.

Кстати о лошадях, скажи, не мог бы ты прислать мне хо­рошую верховую лошадь? Если у тебя такая есть, у меня, воз­можно, будет оказия ее доставить, если ты будешь любезен отправить ее до Белостока, куда мой деверь Люзиньян дол­жен поехать осенью за польскими лошадьми. Одновремен­но ты мне пришлешь, не правда ли, пару больших борзых для охоты на волков. Это страстишка моего дорогого супру­га, от которой он никак не может избавиться, и ты оказал бы ему большую услугу, но это только в том случае, если ты отправишь лошадь. Не топай ногой и не говори «черт возь­ми!», потому что это невежливо.

Вы имели счастье принимать у себя вашу дорогую тетуш­ку Катерину, которая приехала похитить у вас сестер. Я о них недавно имела известия и узнала с удовольствием, что Н. не бывала в свете этой зимой; признаюсь, я считаю, что это было бы нехорошо с ее стороны. Прощай, мой славный братец, целую тебя, также твою жену и сына. Муж передает тебе тысячу приветов, Матильда и Берта целуют руки дяде и обнимают двоюродного брата.

К. Дантес де Г.»

«Сульц, 20 ноября 1839 г.

Мой деверь приехал неделю тому назад, дорогой Дмит­рий, и моя кобыла, названная им Калугой, прибыла в пре­красном состоянии. Это красивая лошадь, и знатоки утвер­ждают, что это самая лучшая из всех лошадей, привезенных Люзиньяном, нет ни одной, которая могла бы с ней сравни­ться. Мой муж в восторге и поручает мне бесконечно побла­годарить тебя за твою любезность в отношении нас, он очень тронут, и я также. Досадно только, что она не так вы­сока ростом, впрочем, очаровательна.