Бернард Монтгомери - Мемуары фельдмаршала

Мы с Бредли не могли согласиться с указанием. Мы были твердо убеждены, что нам следует снизить темп операций в направлении Рейна, пока не улучшится положение со снабжением. Именно это я и сообщил Эйзенхауэру, сказав, что остановил продвижение 2-й армии к Рейну и собираюсь сосредоточиться на открытии подступов к Антверпену — чтобы обеспечить полноценную работу порта.

На следующий день, 9 октября, я получил от Эйзенхауэра письмо, в котором он указывал (курсив мой):

«Если мы не добьемся возобновления работы Антверпена к середине ноября, вся операция остановится. Должен подчеркнуть, что я считаю Антверпен самой важной из наших операций на всем фронте от Швейцарии до Ла-Манша».

Это послание коренным образом отличалось от полученного накануне, в котором первоочередная задача обеих групп армий определялась как «выход на линию Рейна к северу от Бонна настолько быстро, насколько это позволят человеческие возможности». Однако теперь все мы, казалось, соглашались по вопросу о том, что следовало делать.

8 октября в мой штаб вместе с Бредли прибыл генерал Маршалл, и я долго беседовал с ним наедине в своем фургоне-кабинете. Я сказал ему, что, поскольку Эйзенхауэр принял на себя командование наземными операциями, будучи также и Верховным [299] главнокомандующим всеми вооруженными силами (сухопутными, морскими и воздушными), армии разделились по национальному, а не по географическому признаку. Не хватало «твердой руки», операции проводились под недостаточным руководством и контролем. Наши действия стали, по сути дела, разрозненными и несогласованными, и мы сами создали себе большие трудности. Маршалл слушал, но говорил мало. Становилось ясно, что он совершенно не согласен со мной.

Позже в том же месяце, когда я наметил дальнейший план действий с Демпси, я переехал в Брюссель и присоединился к своему главному штабу. Находясь в Брюсселе, я мог лучше осуществлять личное руководство операциями по открытию подступов к Антверпену, проводившимися 1-й канадской армией под командованием Саймондса. Заболевшего Крерара пришлось эвакуировать в Англию.

3 ноября я сообщал Эйзенхауэру:

«Должен доложить Вам, что в настоящее время подступы к Антверпену и устье Шельды полностью освобождены от сил противника. Наши войска на Валхерене занимают побережье от Домбурга до Вест-Капелле и далее на восток от Флиссенгена, причем этот город полностью находится в наших руках. Мы захватили все береговые укрепления и орудия противника. Наши минные тральщики работают в устье, и некоторые из них уже достигли Тернёзена. Мы полностью овладели Норд-Бевеландом и Зейд-Бевеландом. Какие-то силы противника еще остаются в северной и северо-восточной частях острова Валхерен, но они не могут помешать судоходству в устье и скоро будут уничтожены. Все сопротивление противника на материке к югу от Валхерена и в районе Кнокке полностью прекратилось, после форсирования Леопольд-канала мы взяли в этом районе 14 000 пленных. Полное и свободное использование порта Антверпен является теперь исключительно делом флота».

Я получил ответ:

«Дорогой Монти, занятие подступов к Антверпену будет иметь для нас колоссальное значение, и я выражаю Вам лично глубокую благодарность [300] за энергию, которую Вы вложили в это дело. Будьте так любезны передать мою благодарность и поздравления генералу, командующему канадцами. Айк».

Разработке стратегических штанов союзников к северу от Сены суждено было стать предметом серьезных противоречий в военной истории. В конце концов от наших споров в выигрыше оказались немцы. Я считал тогда и считаю сейчас, что в сентябре 1944 года мы не смогли полностью воспользоваться возможностями, возникшими благодаря дезорганизации немцев после их сокрушительного августовского поражения в битве за Нормандию. Самый быстрый путь к окончанию войны с Германией состоял не в том, чтобы просто обеспечить свободное пользование Антверпеном, как утверждали некоторые. В середине августа следовало действовать быстро, на волне успеха, используя завоеванный в Нормандии плацдарм для нанесения мощного удара, который мог покончить с немцами и в то же самое время дал бы нам порты, в которых мы так нуждались на северном фланге. Для осуществления этих задач нам требовался план и концентрация усилий; ни того ни другого у нас не было. Я до сих пор твердо убежден, что, если бы мы выработали должный план действий в середине августа и имели в наличии достаточную тыловую поддержку и снабжение, мы могли бы создать плацдармы за Рейном и занять Рур до начала зимы. При надлежащем ведении всей операции мы бы не только скорее закончили войну, но и закончили бы ее в Европе при политическом раскладе, гораздо более благоприятном для установления скорого и прочного мира, чем тот, что мы получили на самом деле.

Некоторые утверждали, будто я игнорировал распоряжения Эйзенхауэра о придании приоритетного значения открытию антверпенского порта и что мне не следовало начинать Арнемскую операцию, пока не будет выполнена эта задача. Это неправда. Подобных распоряжений относительно Антверпена не отдавалось, а по поводу Арнема Эйзенхауэр был со мной согласен. Действительно, до 8 октября 1944 года включительно я отдавал приказы о занятии линии по Рейну «настолько быстро, насколько это позволят человеческие возможности». 9 октября приоритет впервые был отдан Антверпену — что явствует из приводимых выше приказов. [301]

Проблема заключалась в том, что Эйзенхауэр хотел Саар, район Франкфурта, Рур, Антверпен и линию Рейна сразу. Я знал, как отчаянно сражались немцы в Нормандии. Овладеть всем этим одним ударом было немыслимо. Если бы Эйзенхауэр принял мой план, он мог бы по меньшей мере захватить Антверпен и Рур, получить плацдармы за Рейном на севере и занять отличные позиции. Или если бы он принял план Бредли, то мог получить Саар и район Франкфурта с плацдармами за Рейном в центре и на юге. Но он был настроен слишком оптимистично. Он шел на компромиссы. Он не сумел достичь ни одной из поставленных целей и оказался в сложной ситуации.

Конечно, я испытывал большое разочарование. Я надеялся, что мы сумеем быстро закончить войну с Германией, спасти десятки тысяч жизней и принести облегчение народу Британии. Но этому не суждено было осуществиться.

Вспоминая то время, я все больше и больше убеждаюсь в том, что в основе споров и сложностей взаимопонимания по вопросам стратегии после форсирования Сены лежала терминология. Все споры велись по вопросу «узкого или широкого фронта». Эйзенхауэр описывал мой план иногда как «карандашный», а иногда — как «кинжальный» прорыв. Но мощный прорыв силами сорока дивизий вряд ли можно назвать «узким фронтом»; он будет представлять собой сильный удар. Я развивал доктрину одного удара по уже ослабевшему врагу. Во время сражений в пустыне мы называли это «левым хуком», за которым следовал нокаут; в конце концов, в вещах такого рода я разбирался. Если бы нам удалось избавиться от слова «узкий», все остальные эпитеты, вроде «карандашного», «кинжального» и тому подобных, были бы забыты.