Вилли Биркемайер - Оазис человечности 7280/1. Воспоминания немецкого военнопленного

Все это пока что держится в тайне, чтобы было потом на самом деле сюрпризом. Если правда, что в октябре мы поедем домой, будет действительно прекрасный прощальный подарок человеку, который сумел превратить лагерь в оазис человечности, сумел руководить им, быть нашим покровителем в нелегкой жизни за колючей проволокой. Если сравнить с другими лагерями — хоть тех же футболистов, что приходили к нам, — сразу понятно, как много сделал для нас Владимир Степанович. Лучшее, чем в других лагерях, питание. Места общего пользования и санитария. Зимняя одежда для всех. Репродукторы с музыкой и объявлениями в каждой комнате. Распределение по цехам по усмотрению назначенных из самих пленных и благодаря этому — благополучное положение с финансами лагеря. Оборудование лазарета, больницы для пленных. Выходные дни на тяжелых работах. Почта от нас в Германию и к нам из дому.

Не перечислить всего, что он сумел сделать вместе со своим помощником — пленным комендантом Максом Зоу-копом. А уж как должен быть благодарен ему я! Ведь это он буквально вытащил меня из лап здешней полиции. Если бы не он — была бы мне дорога после встречи с Лидией из Киева прямо в штрафной лагерь. А разве не его заслуга — «кооперация» со швейной фабрикой, где мы добыли рукавицы для всех военнопленных! И так далее и так далее. Владимир Степанович — человек, которому все мы без исключения должны быть благодарны.

Из письма домой 23 июля 1949 г.:

Дорогая мама,

во вторник мне выпало счастье искупаться в море. Замечательный был вечер, правда, времени маловато. И все равно — какая это радость вот так, по-настоящему, бултыхаться в воде! После купанья мы с Максом побывали в павильоне при тамошнем санатории и выпили на радостях за такую редкостную удачу. Так что в лагерь вернулись немного навеселе только к 24 часам. В сопровождении русского офицера, разумеется…[1]

Да, это была неделя важных событий! Маша вернулась из Днепропетровска. Нина виделась с Людмилой. Макс ставил забор на «даче», где отдыхают офицеры из нашего лагеря, и ему разрешили взять меня с собой в помощь. Домик этот у самого берега Азовского моря, так что мы, закончив работу, могли искупаться. Офицер снабдил нас купальными трусами и полотенцами и оставил на берегу одних. Первый раз в жизни я купался в море, это было замечательно! И ощущение — пусть еще неполной, но уже свободы, и чувство, что скоро она придет уже окончательно…

Выпили мы на берегу и вина — у Макса были деньги, несколько рублей. Работы с оградой еще на два-три дня, и, когда Макс заготовит в кузнице недостающие части, мы сюда еще приедем.

А Нина жаловалась Людмиле, что целый месяц обо мне ничего не знала, я ведь даже записки Нине не написал. Да, видно, здорово завяз я в этой истории с Марией Петровной. Но теперь, услыхав, что Нина сокрушается обо мне, снова чувствую, что люблю Нину как прежде. Если бы мог, побежал бы к ней просить прощения… Наверное, с Машей — это у меня все же от сексуального любопытства. Ну хорошо, а разве такое влечение — это не любовь? Не думал я раньше, что все это так сложно и что я с самого начала попаду в такую переделку…

Да, Маша вернулась из Днепропетровска и, как обещала, первым делом пришла ко мне на кухню. Посторонних здесь нет, но, видно, рисковать она не хочет. И назначила свидание — через час у нее в больнице. Куда лучше, если бы как по волшебству явилась возможность повидаться с Ниной, но от нее меня ведь отгораживает густая колючая проволока. И вот я опять у Маши в комнате, она бросается ко мне неудержимо, у меня дыхание перехватывает от ее бурных объятий. Время еще раннее, до обеда далеко. И уже приготовлена коробка с книгами, на верхней — название по-немецки: «Handlexikon der Medizin», медицинский словарь-справочник.

И вот мы опять идем домой к Маше. Никого по дороге не встретили, вошли в квартиру, я поставил коробку на кухонный стол… «Просто сумасшедшая женщина! — мелькает у меня мысль. — С ума сходит от любви и желания!» И тут же ловлю себя: я же и сам его испытываю, ведь после нашей последней встречи прошло уже добрых три недели. Объятия и ласки продолжаются.

Машина голова лежит у меня на плече. Маша рассказывает о поездке — и как долго пришлось ждать поезда, и какая там была теснота, и как трудно было добираться из огромного города Днепропетровска в деревню, где живет мама, за пятьдесят километров. А в Мелитополе ждали поезда почти пять часов, и шофер Дмитрий с трудом усадил Машу в битком набитый вагон… Слава Богу, ей досталось место у окна, и соседи в купе были приличные люди.

Из деревни Маша возила маму в больницу (и сама осматривала, конечно). Там не нашли ничего страшного — возраст, маме под семьдесят, ну и нервы, конечно. Она ведь знает, что дочь работает в лагере военнопленных — каждый день с проклятыми фашистами… «И ты, Витька, тоже фашист!» — улыбается Маша и снова и снова меня целует.

Я спросил: «И что ты делала все эти три недели?»

И Маша стала рассказывать, как она ходила по книжным магазинам — искала книги по медицине и разузнавала, как там вообще обстоят дела с врачебной помощью. В той деревне, и в соседних тоже, врачей нет. Ближайшее место, где можно получить медицинскую помощь, — на окраине Днепропетровска, почти за пятьдесят километров.

«Если купить в деревне дом для нас, и там принимать больных…» — продолжает Маша.

Верно ли я понял? Маша, кажетсяу-уже решила, что мы будем жить вместе, семьей? Я оторопел. А Маша побежала на кухню, принесла оттуда книги и разложила на кровати. Это медицинские книги на немецком языке и словари — русско-немецкий и немецко-русский. «Я тебя всему научу, — воркует Маша, — и у нас будет частная практика, прием больных. Сначала, конечно, я сама, а ты будешь учиться, я тебе помогу. А пока — переведу тебя здесь в санитары, чтобы ты подучился. Я все продумала! Мама даст нам денег на обзаведение, будет присматривать за внуками… Я так счастлива!»

Ничего себе! Не знаю, что и думать. Хорошо еще, что Маша и сама просит, чтобы я не отвечал ей сегодня. Я могу себе представить жизнь вместе с Машей, которая меня безумно любит, но… А Маша, похоже, читает мои мысли. «Витька, доктор в деревне — это невероятная удача для них! И обеспеченная жизнь для нас, о куске хлеба думать не придется. Государство будет мне хорошо платить, а что ты бывший военнопленный, никому знать поначалу не надо. У врача никто там документов не спросит, а если понадобятся, то уж как-нибудь я сумею добыть их…»

Эх, если бы все это — да за две тысячи километров отсюда, западнее!