Наталья Баранова-Шестова - Жизнь Льва Шествоа (По переписке и воспоминаниям современиков) том 1

какие в человеческой жизни неосуществимы. (Дочерям, Женева, 14.02.1921).

Чем кончатся события русские — трудно угадать. Надеяться на многое едва ли можно. Очень уж темен русский народ — трудно ему понять, что ему самому нужно. Конечно, большевиков в России и презирают и ненавидят, но как нужно устроиться, люди не знают. Пожалуй, опять, как когда-то, кончится призванием варягов. Опять, после всех разговоров о том, что Россия скажет миру новое слово, придут поклониться Западу и просить у него помощи. Здесь, хотя все время говорят, что не нужно вмешиваться в русские дела, по-видимому, все же ждут благоприятного момента и, когда Россия прижмется окончательно, кто-нибудь начнет спасать нас. Но, конечно, как и когда-то, так и теперь, Россия свое возьмет и возродится. Все-таки огромный, способный народ, имеющий за собой вековую историю — такое не может погибнуть. (Дочерям, Женева, 12.03.1921).

Во время пасхальных каникул Таня прочла статью Шестова «Откровения смерти. Последние произведения Л.Н.Толстого» («Современные Записки» № 1 и 2). Она пишет Шестову в Женеву:

Вчера прочла твою статью, правда продолжение, но ничего, быстро схватила нить. Давно я уже так не увлекалась чтением, все ушло куда-то далеко, хотелось идти только в одном направлении, но мне одной трудно, а статья кончилась, так не хотелось, чтобы она кончалась, потому что нельзя было остановиться, но я понимаю, что дальше надо идти одному, а кто не может остается стоять перед закрытой стеной и не видит отверстия, которое может быть где-нибудь и существует. Я хочу искать, но сейчас нельзя, нужно делать то «дело», которое делал Ив. Ильич всю жизнь и которое привело к чему? Но нужно. А зачем нужно и почему, не знаю, почему нельзя начать с того, что важнее всего. (Гренобль, 22.03,1921).

По поводу той же статьи Шестов пишет дочерям:

Бог даст, все как-нибудь устроится — при энергии всегда можно пробиться…

Теперь о моей статье[93]. Ведь это откровение смерти. Толстой прежде написал «Войну и мир», а потом «Хозяина и работника» и «Смерть Ивана Ильича» и остальные свои маленькие вещи. Этого забывать не нужно. Т. е. не нужно думать, что откровения только от смерти. Смерть — величайшая тайна и величайшая загадка: недаром так вдохновляла философов, художников, святых. Но не меньшая тайна и не меньшая загадка — и жизнь. И в сущности только тот может постигнуть или, вернее, приблизиться к тайне смерти, кто прошел через жизнь. Если бы Толстой не написал «Войну и мир», он не написал бы и своих последних произведений. Наш разум направлен самой природой к «действию» и действием вовсе пренебрегать не нужно. Только тот может не праздно бездействовать, кто прежде действовал. Поэтому было бы большой ошибкой из «откровений смерти» выводить правила для жизни. Вся сущность в том, чтобы не выводить. Т. е. уметь брать жизнь целиком, вместе со всеми ее непримиримыми противоречиями. Иван Ильич в смертный час осуждает свою прошлую жизнь, но это не значит, что та жизнь была целиком негодной. Когда ребенок подрастает, он уже не тянется к материнской груди, но было бы неестественно, если бы он всегда отвращался от груди матери. Когда мы взбираемся по лестнице, мы, переходя на высшую ступень, становимся спиной к низшей — но ведь прежде низшая была впереди нас. Этого забывать не нужно — иначе получится как раз обратное тому, что должно было бы получиться. Т. е. не полное, живое знание, а урезанное, отвлеченное. Оно так отчасти и бывало с Толстым, когда он в своих так называемых «философских» произведениях хотел представить всю жизнь как бы вытекающей из одного принципа, который он назвал «добром». Это — неверно. Т. е. люди, — на своем человеческом языке не умеют так объединять все, что они переживают, чтобы это выразилось в одном слове или понятии. Трудное, большое искусство уберечься от односторонности, к которой нас влечет невольно наш язык и даже воспитанная на языке наша мысль. Оттого нельзя ограничиваться одним писателем. Нужно всегда иметь глаза открытыми. Есть смерть и ее ужасы. Есть жизнь — и ее красоты. Вспомните, что мы видели в Афинах, вспомните Средиземное море, вспомните, что вы в экскурсиях видели. Или в Лувре. Красота есть тоже источник откровения. И даже откровение смерти есть в последнем счете, искание за видимыми ужасами разложения и конца невидимых начал новой красоты. Правда, художник часто так погружается в тревогу бытия, что не успевает даже в лучшем своем произведении договорить или досмотреть все. Но у Толстого, как у Платона и Плотина, мысль о смерти всегда сопровождалась особенным чувством, чем-то вроде сознания, что впереди ужасы, на за спиною вырастают крылья. Вероятно, в таком роде что-то с гусеницей происходит, когда она прогрызает свой кокон. Оттого и грызет, что крылья выросли. Так что ни Толстого, ни Плотина, ни Платона не следует понимать в том смысле, что они нас зовут забыть о жизни. Конечно, тот, кто знал состояние Ивана Ильича, иначе о многом суднт, чем другие. Но от жизни не отворачивается. Скорее научается видеть многое ценное в том, что казалось прежде безразличным.

Прежде карты и комфорт казались Ивану Ильичу верхом возможных достижений, а повышение по службе и квартира как у «всех» идеалом общественного положения. Он не вндел солнца и неба, он ничего не видал в жизни хотя все и было перед глазами. И когда пришла смерть он вдруг понял, что ничего не видел, точно ничего и не было, кроме винта, повышений по службе и удобств. Все, что он видел настоящего — он видел в детстве и ранней молодости, а потом забыл, уж всю энергию тратил на то только, чтоб не быть собой, а быть «как все». Стало быть, откровение смерти — не есть отрицание жизни, а наоборот, скорее утверждение — только утверждение не той обычной «мышьей беготни», на которую люди разменивают себя. (Дочерям, Женева, 13.04.1921).

Статья «Откровения смерти» впоследствии вошла в книгу Шестова «На весах Иова» под заглавием «На страшном суде». Письма Шестова от 21.07.1920, 3.08.1920, 14.01.1921 и 13.04.1921 были опубликованы 27 февраля 1969 г. в парижской еженедельной газете «Русская Мысль». Письмо от 13 апреля 1921 г. было впоследствии включено во второе русское, во второе английское и во французское издание книги Шестова «На весах Иова».

Вскоре после своего приезда в Женеву Шестовы убедились, что там семье нельзя будет оставаться, и решили поселиться в Париже. Уже осенью 1920 г. Анна Ел. поехала туда с надеждой наладить себе практику (ей это не удалось), а сам Шестов остался в Женеве заниматься и прожил там до весны 1921 года, окруженный любовью и заботами Ловцких (см. письмо Анны Ел. к Фане от 23.05.1921, стр.216). Несмотря на неприятности с издательствами и на трудности, связанные с улаживанием финансов семьи, год, проведенный у Ловцких, был для Шестова отдыхом после страшных революционных лет и передышкой между этими годами и последующими, тоже нелегкими, когда ему предстояло проложить себе дорогу во Франции.