Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
– Нельзя позволять, чтобы люди понукали тобой.
Мать даже денег за ту работу не захотела получать. А там за день платили 60 юаней, за полдня – 30.
При всей той «непреклонности», что мать демонстрирует в уборке, «непреклонность» эта довольно хрупкая и строится на максимальной осторожности.
На том бейджике, который мать должна была носить в офисном здании поверх второй застежки на правом лацкане балахона, помимо слова «уборщик», значился еще номер: «0364». Мать обязана была каждый день являться с ним на работу. Еще при приеме начальник предупреждал, что за отсутствие бейджа полагается прилюдный выговор при перекличке, а за утерю – штраф в 30 юаней. Я через шопинг-приложение поискала по запросу «бейджи для уборщиков» и нашла примерно такой же бейджик, как у матери. Цены на них варьировались в районе 3–5 юаней за штуку.
Как-то раз во время утренней летучки делали общее фото, и замначальница заметила, что у матери не было бейджика. Накануне вечером мать стирала форму и отложила его в сторонку, а на следующий день забыла захватить с собой. Замначальница велела матери встать позади всего коллектива, чтобы никто из заказчиков не увидел.
– Не обратят внимание – и ладно.
С таким вот «авось прокатит» уборщики относятся к несерьезным отступлениям от правил.
Чтобы не хватить тепловой удар во время работы, мать старалась по возможности подольше задерживаться в тех уборных, где установлены кондиционеры. Однако долго там не простоишь, ведь то и дело кто-нибудь заходит. У матери голова кружилась от того ощущения липкости, которое возникает на лестничных пролетах, где холодные потоки от кондиционеров встречаются с горячим наружным воздухом. Когда становилось совсем плохо, мать позволяла себе чуток подремать на ступеньках, но эта дремота никогда не сменялась сном. Она в любой момент готова была вскочить и снова взяться за дело. Очень уж она боялась, что контролеры ее «подловят».
Как-то раз другая тетушка присела на белый диван из натуральной кожи в кабинете, откуда вынесли всю остальную мебель, оперлась головой о ручку и задремала сном. В таком положении ее застал некстати проходивший мимо контролер. Сфоткали женщину, накатали жалобу. Фотография вскоре попала из чата заказчиков в чат уборщиков, и даме сделали выговор.
– Плохо ей пришлось. Мало того что поймали, так еще и 200 юаней списали.
Прежде мать и сама подумывала о том, что иногда можно прикорнуть в одном из пустых офисов. После того случая она и в мыслях подобного не держала.
– Легко попасть в ловушку.
Форма у матери серого цвета. При поступлении на работу в офисное здание с нее взяли 120 юаней за два комплекта. Форма, конечно, не по фигуре: роба размера XL, длинновата – ниже попы.
– Носить можно, но целый день быть в ней неохота.
И от матери ожидалось, что она вне зависимости от того, насколько жарко на улице, будет всегда носить эту неприглядную одежду, которую она сама для себя никогда бы не выбрала.
Старость и дряхлость не в радость
Лето быстро пошло на спад. Небо приобрело синеву, оттенок которой приписывают французскому художнику Иву Кляйну, а облака, походившие на сахарную вату, принимали то форму дельфинов, то бутонов, то вдруг рассеивались и столь же внезапно собирались обратно. Солнце уже не палит кожу, а греет нежно.
25 августа, четверг. Прогноз погоды обещал, что вскоре в Шэньчжэнь придет тайфун «Маань»[62].
В тот день у меня было запланировано отбытие в Шанхай в командировку. Самолет вылетал в пять вечера, так что утром и днем я могла поработать из дома.
У отца в тот день выдался выходной. Мать в шесть с чем-то ушла через дорогу прибираться в офисном здании. Около восьми я проснулась от того, что отец взволнованно говорил с кем-то по телефону. Я резко вскочила и схватила его телефон. С маминого номера звонила замначальница, сказала, что у матери разболелся живот и ее надо везти в больницу.
Я спросила, где мать. Ответ: «На работе». Я попросила ничего не предпринимать, дать нам с отцом прийти за ней. Захватила я с собой мамино удостоверение личности и зонт. Дождь еще не начался, но уже было ветрено. За тот год, пока мать работала при офисном здании, она практически не жаловалась на боли, если не считать дискомфорта в ногах. Идти нам было всего-то несколько сот метров, но у меня по пути в мозгу пронеслось множество сценариев развития событий. Пищевое отравление? Язва желудка? Я хотела как можно скорее добраться до матери. Пробежали мы через атриум, прорвались через турникеты, сели на грузовой лифт, вышли на ее этаже, не нашли ее, обежали все этажи, на бегу, обливаясь потом, снова позвонили. Мать сказала, что уже на улице. В конце концов встретились.
С холщовой сумкой наперевес, я положила руку на живот матери.
– Что случилось? – мы с отцом ее поддерживали с двух сторон.
– Часов в семь еще как-то работалось, а потом вдруг стало очень больно.
– Где?
– В боку. То и дело колет.
– Может, ты не позавтракала и голодная?
– Я хлебушка съела. Мне начальство тоже предложило попить водички и поесть, но меня от всего воротит.
– Тогда поехали в больницу! Я вызову такси.
Мать настаивала, что надо было сначала вернуться домой и переодеться из рабочей в обычную одежду. Вернулись домой. Я воспользовалась возможностью и налила матери яичного супу, но она не смогла сделать ни глотка. Я помогла матери переодеться.
В этот самый момент отец вдруг достал миску, наполнил ее чистой водой и попытался засунуть в нее палочки для еды, чтобы те встали вертикально и не упали.
– Папа! Вон отсюда!
Палочки так и не встали.
Папины действия были наполнены глубоким смыслом. Когда у меня в детстве заболевал живот, отец всегда делал так же. В деревнях на юге Шэньси верят, что если палочки остаются стоять сами по себе, то, дескать, почившие родные в раю плохо нас поминают. Помолишься – и боль сразу пройдет.
Но в тот момент мне казалось, что лучше ничего подобного не делать.
Вышли мы на улицу. Вскоре должно было подъехать такси. Мать тут же сказала,
