Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Когда хозяин это сказал, в окно постучали и крикнули:

— Николай Васил<ьевич>, скорей иди, луг делить.

Он ушел. Я подумал все кончить об умной змее: за неделю она признала человека, который ее не трогал и подходил с добрыми чувствами, а когда явился другой, чужой и недобрый — ушла. Я подумал: это возможно.

Вечером за чаем я сказал Николаю Васильевичу:

— Ваш рассказ о змее мне понравился, я думаю, это возможно: она вас признала.

— Погодите, — ответил он, — этим не кончилось. Когда я увидел, что на месте нет змеи, я подумал, не может змея от своего места далеко уползти, где-нибудь она тут. Обошел куст, а она лежит на другой стороне. Подняла голову, узнала. В этот день шел я из ВИКа с народом. После дождя показались грибы, и один молодой парень заметил.

— Вон, — говорит, — красноголовик стоит, дай-ка я его <1 нрзб.>.

— Погоди, — говорю, — там змея лежит.

— Ты как знаешь?

И засмеялся. Я его за рукав:

— Погоди!

И показал. Тут весь народ мне подивился, но я все объяснил.

— Чего же ты ее не убил? — спрашивал меня старик строго.

Я ему ответил так и так: хожу, мол, каждый день, она голову поднимает, показал другому, перешла на другое место, признала меня.

Старик говорит строго:

— Змея скотину нам портит, а он балуется, а еще председатель ВИКа.

После того я не мог заступиться: убили. Что делать: правда, портит скотину, только ничем она не виновата, она шипит, а скотина не слышит. Что делать: надо убить, но потешаться над этим, как у нас постоянно делают, не надо: змея неповинна.

<Приписка на полях> Конец рассказа: Старик возмутился: из-за твоей потехи мы без скотины останемся, а еще председатель ВИКа! Умел жалеть, так убей же ее ты сам. И убил я змею. Что делать? Надо убить, но… издеваться… <2 нрзб.>.

Начало: Ник. Вас. о наших достижениях в новом деле.

25 Июля. Попов рог. Есть речки такие ничтожные, что местные люди, когда их спросишь о названии, как бы совестятся и обыкновенно вначале отвечают: «Название, какое там название! Просто речка и речка». И уж если сильно просить, начать доказывать, что всякое урочище, даже в куриный носок, имеет свое название, значит, и речка их тоже достойна имени и непременно тоже как-нибудь называется, местный человек улыбнется и скажет: «Настоящего названия у нас этой речке все-таки нет, зовут некоторые, какое уже это название, и сказать-то не хочется… зовут у нас эту речку Кислица…»

Вот такая речушка вроде Кислицы больших у нас дел натворила, это она, очевидно, подпертая при своем впадении в озеро, закислила болотное пространство и создала всю Переславскую трестницу. Я до сих пор не могу разобраться в ее извилинах, поросших ольхой. Входишь в ольшаник, никакой речки нет, черная растоптанная коровами вязкая торфяная земля, сыро, грязно, неприютно, сорвался вальдшнеп (они любят такие места), полетел и запутался крыльями в густых ветках, насилу выбился. С той стороны приходил сюда, вероятно, напиться петух и застрял на опушке в прохладе. Кента по нем сделала стойку, я поспешил подвести к ней на сворке Нерль, но вдруг увидел под ногами речку в шаг шириной в черных без травинки берегах. Я лично бы мог ее перепрыгнуть, если бы хоть сколько-нибудь прочно мог поставить ногу: нога моя ушла по колено на этом берегу, а на том можно бы оказаться по шею в грязи. Черныш между тем добежал до крайнего куста, он там на том берегу, и полетел через болото в леса.

<На полях> Трудно понять, как загибается эта речка в кустах ольхи. Вернувшись, я спросил одного молодого парня, как называется речка. Долго он мялся, не соглашаясь объявить собственное имя такой дрянчушки, и когда, наконец, я пристал, он ответил:

— Какое там имя! Зовем Попов Рог.

Вчерашний выводок бекасов оказался точно на своем месте. Я нашел одного бекасенка и занялся им, добиваясь при каждой новой находке от Нерли более и более твердой стойки. Вот какой прием для удлинения стойки вышел у меня как-то сам собой, вероятно, благодаря пониманию характера своей собаки. Причуяв бекаса, Нерль сделала свою короткую стойку, потом перебежку на коротких ногах — бекас вылетел. В другой раз то же самое, и я закричал на нее. От страха она улеглась, а я поднял палец вверх и строго, громко наговорил ей скверных вещей. Потом я погладил ее и пустил искать перемещенного бекасенка в траве, погладил в том смысле: «Вперед будь умнее». Скоро она причуяла бекасенка, стала с тем, чтобы в следующий момент перебежать, но вероятно вспомнила мое внушение и глазом на меня покосилась, а я в этот момент поднял палец вверх. Она заметно поняла меня, перевела нос к бекасу и удержалась. Я стал медленно к ней подходить, она услыхала и опять покосилась, а я остановился и опять палец вверх. Она больше поняла и опять нос к бекасу. И так с пальцем было у меня раз пять, пока я, наконец, не подобрался к ней и, огладив, не утвердил, наконец, до того, что ей прискучило стоять, и она даже села. Потом как я ни уговаривал ее, она не могла стронуться вперед. Пришлось напустить Кенту, и когда Кента пошла, Нерль хотела броситься. Я удержал ее. А бекасенок, между тем, удирая, добрался до скошенной поляны и там вылетел. Мне удалось и второй раз перевести Нерль при помощи пальца с подвижной стойки на мертвую.

В следующий раз надо как-нибудь добиться перехода от мертвой стойки к подводке, чтобы она после окончательной стойки делала не перебежку, а медленно переступала с лапки на лапку, как Кента. Удивительно это выходит у старухи, никогда я не говорю ей «вперед», она стоит, во-первых, до тех пор, пока я не подойду к ней, потом, во-вторых, стоит некоторое время, чтобы я отдохнул, успокоился, и потом начинает свои роковые шаги, будто считая перед выстрелом: раз, два, три… пли!

Новое дело.

По Н. В-чу я понял, что нет больших врагов у товарищей, как рабочие из меньшевиков, притом квалифицированные, связанные с деревней. Это и понятно, кому же не хотелось лучше жить от революции, как ни таким, напоенным соками земли людям. Сегодня я рассказал ему о новом журнале «Наши достижения» и о том, что сам предложил лучшее название «Новое дело». Он стал издеваться и над «Новым делом» и заявил, что все обман (напр., что «леса ваши», а в лесах нельзя ни рубить, ни скотину пасти; а на возражение, что леса государственные, значит, «ваши», разразился целой митинговой речью). После нашего спора он стал собирать всю семью, даже и бабушку, «на росу». Ефрос. Павл. заступилась за Нюшу: «Куда ей косить, ведь ей вот, вот…» На это хозяин ответил: «А у нас женщины постоянно детей с поля в подолах носят, тут нет никаких «достижений», никакого «нового дела». Но тут сама Нюша, чувствуя приближение родов, окрысилась и залегла в чулан.