Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Вот я и боюсь и не знаю, как теперь мне сделать, чтобы сообщить ей особую лесную вежливость при подводке к тетеревам. Пока что буду морить ее на поводке за Кентой с одергиванием, с подхлестыванием, когда будет сильно натягивать. Сегодня я делаю этот опыт в Федорцовских кустах. На опушке Кента начинает работать по чернышу. Пока я привязываю Нерль и подхожу, она проползает через куст, мы за ней, ее там нет. Нерль тащит по следу. Я за ней. Кенты там нет, а Нерль все тащит. Вдруг бросает след и на другой, а там дальше беспорядочно сует нос туда и сюда. Так мы потеряли Кенту. Я делаю с Нерлью круг, чтобы натолкнуться на свежий след. Но следов, по-видимому, очень много, Нерль бесится, я ее осаживаю. А если пустить, она будет носиться козой в поиске ветра, как по бекасу. Вдруг с опушки срывается черныш линялый, без хвоста, какой-то голодранец и улетает через поле в болотный лес. Через некоторое время в кустах показывается березовая рубашка Кенты, медленно перепадающей с лапки на лапку. Она повернула сюда, к месту взлетевшего черныша нос и смутилась, повернула в ту сторону, куда шла, подумала, и еще раз сюда. Она решила: «Очень возможно, что и тут черныш, но он другой, а тот настоящий». И повела по своему. Я направил вслед ее Нерль на поводке. Мы все трое ползем. Кента делает недоуменную стойку. Вылетает старый бекас из-под носа. Она посмотрела на него, подумала: «Нет, не то!» и повела дальше и в крайних кустах пришила своего черныша. Бог знает что, он шел по воде! На этом маленьком болотце мы нашли еще и третьего черныша. Для Нерли был блестящий урок, но я не очень верю в большую пользу урока на поводке. Конечно, это залегает в собаку основным капиталом, но только при полной свободе в рискованный миг появляется необходимое самоопределение. Я это проделаю так еще раз десять и в одиннадцатый привяжу Кенту и пущу Нерль. Меня только смущает обычное правило натаскивать собаку сначала в болоте, — не погублю ли я ее роскошный, свободный поиск по ветру в болоте, а с другой стороны, развивая этот поиск, не закрою ли для собаки возможность следующего осторожного поиска в лесу?

Что бы там ни было в будущем, но сегодняшний урок был блестящим. С пригорка долго за нами следило скученное стадо коров и лошадей. Мало-помалу они нас забыли, но только одна рыжая лошадь, пока не ушли, вытянув шею, повертывалась к нам, ее тонкая шея, вытянутая над стадом, была похожа на высокую мушку винтовки при очень далеком прицеле.

<На полях> Изречение Николая Вас.: «По-моему, существует не два класса людей, буржуазия и пролетариат, а три: буржуазия, пролетариат и дураки. Мы знаем, как нужно делать, чтобы буржуазия погибла и воскрес пролетариат. Но что делать с дураками, это вопрос, да, это вопрос неразрешимый».

24 Июля. Кошмарный сон. С тетеревиного тока, в грязи, в одних подштанниках (почему-то), с новой жилеткой в руке, о которой забыл и ношу под мышкой, являюсь я непонятным образом ночью в дом моей невесты и там сижу один на диване. Вдруг слышу, в коридоре чьи-то шаги, смотрю через стеклянную дверь, идет женщина вроде не очень старой приживалки. Ее путь в гостиную, неминуемо она меня откроет, и начнется переполох. Тогда, решив в свою очередь так напугать приживалку, чтобы она молча свалилась, я приоткрыл стеклянную дверь и навстречу приживалке фыркнул по-барсучьему. А она и глазом не моргнула. Потом собрались сестры моей невесты, старые девы, и мы с ними трогательно разговаривали, я рассказывал о токах и т. п. Но ее, невесты, не было. Она и была в этом и не была. Я не имел сил спросить о ней.

В полусне я потом думал об этой невесте как о математической отрицательной величине, от помножения которой на мою величину получается жизненная положительная величина. Вспоминая математику, я представил себя самого плюсом, а ее минусом, потом себя минусом, ее плюсом, но плюс на минус и минус на плюс давал минус. Откуда же бралась величина положительная, напр., мои детские рассказы, наконец, мои дети, такие хорошие. Вот как забыл я математику, что только совершенно проснувшись, вспомнил, — минус на минус дает плюс, значит, и она минус, и я минус, мы отрицаем друг друга и даем плюс.

(Помимо значения «невесты» в творческом процессе надо обратить внимание на то, что она всегда в «хорошем обществе», которое и ненавистно мне и тянет к себе. Припомнить Пушкина и особенно Лермонтова, которые тоже ненавидели «хорошее общество» и роковым образом к нему тяготели.)

<На полях> Рассказ о змее. Миром пройдут, потом на санях за сеном в болота.

Лукино болото. По дороге от Скорынина к Болеботину (две версты) виден холм с соснами — это и есть Лукинское болото, где много тетеревей.

Через Скорынино в Серково. Вдоль канавы до встречи с первой поперечной канавой (есть и вторая). По этой канаве пройти с версту, налево будет тропа, заметны следы зимняка (по обдерганным санями березкам). Этой тропой до березовой вырубки, а за вырубкой будет Серково. Если же с канавы не сворачивать влево, а пройти шагов сто, направо будет Бабушкина тропа, которая приведет к Смолинской (?) бели.

Бекасы. Прохладно, как в хороший день в конце Сентября. Солнце закрыто. Тихо. На Пойме (Скорый, трестница) начинают вырастать стога, мирской город. Одна полоска скошена, рядом трава, потом опять скошено. Так все подготовляется к празднику бекасов. Будет день, когда на скошенной пойме рассыпятся бекасы. Это бывает сразу, как-то в один раз. Вчера был — ничего. Наутро поднимаются десятками. Несколько дней побудут и разлетятся в какие-то иные места. Прошлый год праздник бекасов был 1-го Августа.

Сегодня на одной скошенной полосе я застал полный выводок бекасов, которые разлетелись и уселись в высокой траве. Нерль потягивала к ним, но даже молодые бекасы пугались шума травы и храпа в ней Нерли. Наконец один бекасенок, переместившись в густую траву, неудачно сел, как-то запутался своими нежными крыльями и повис. Нерль его причуяла и стала. Долго я ее держал на стойке, подвел с другой стороны, опять она стояла, и с третьей. Наконец, я взял его в руку и отпустил. Потом я дал Нерли полную свободу. Но в траве она нарвалась на него и, подозрив, сунула в него носом так, что вдавила его в грязь, Тут-то вот я и наказывал ее с удовольствием, потому что она хорошо понимала, за что, да, понимала, за что любят, за то и бьют. Я обласкал бекасенка и снова пустил. При взлете Нерль дрогнула, я и за дрожь наказал.

После того я нашел старую остожину, вокруг по бровке всей поросшей сладкими злаками с высокими белыми султанами душистой спиреи, вениками конского щавеля, раковых шеек, — маленький культурный островок среди моря осок и тростника. Деды и прадеды и, вероятно, много дальше, столетиями вывозили крестьяне зимой для этой остожины зимой прутья и складывали точно на то же самое место, как и в прошлом году. Потом из прутьев делали одонье и летом городили стог. Тяжесть сена выгоняла воду из этого кружка на закрайки каждый год. И вот случилась оплошность — крестьянин этой зимой позабыл это <1 нрзб.> и прутьев не вывез, или беда: умер, и некому было подумать. Вот почему после столетий нажима стога на болото осушенные края остожины покрылись цветами спиреи и сладкими злаками.