Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Тэтэ колебался между восхищением отцом и жгучей ненавистью к нему. Он и в этом не смог найти «баланса». Сколько раз они прерывали переписку? Упрямство он унаследовал от отца. И тот тоже упрямился, словно не только сын, но и он сам был подростком. Милева уверена, что Альберт никогда не задумывался, насколько его отсутствие сказывалось на состоянии Тэтэ. Переезд из Цюриха в Берлин, а спустя пару месяцев обратно в Цюрих оказался для четырехлетнего мальчика потрясением. Он все время ждал, что отец вернется и они продолжат жить как прежде. Не переставал расспрашивать о нем и никак не мог понять, что так внезапно остался без обожаемого отца.
Обожание и ненависть, неоправдавшиеся ожидания, непреодолимые трудности, напряжение. Ссоры отца с сыновьями. Она попыталась встать между ними. Пыталась защитить обоих от отцовской грубости.
Она занималась только ими, жила только ими. И чего достигла? Старший сын сказал ей: «Не вмешивайся в мою жизнь». С тех пор как женился, он почти не дает о себе знать, хотя скоро у него родится второй ребенок. Младший захлопнул дверь у нее перед носом, толкнул ее, напал на нее и в своем безумии попытался убить.
Но теперь все это не имеет значения, ни воспоминания, ни чувства больше не имеют значения. Узнав о случившемся, доктор Майер может не отпустить Тэтэ домой на выходные, хотя он уже знает его так же хорошо, как и его предшественник, доктор Блейлер. «Сударыня, – сказал ей полицейский, прежде чем вызвать скорую помощь, – не лучше ли будет вам отвезти его в больницу, а не мне – в тюрьму?» Это был явно здравомыслящий человек, хотя о тюрьме для Тэтэ в любом случае не могло быть и речи. Эдуард Эйнштейн имел длительную историю болезни с подтвержденным диагнозом. У Милевы всегда было под рукой письмо от врача, в котором говорилось, что Тэтэ – пациент психиатрической больницы Бургхёльцли. Именно для таких случаев оно и нужно было. Когда за Тэтэ приехали к ним на квартиру на Хуттенштрассе, она в своей комнате все еще приходила в себя после нападения. У нее не было возможности показать письмо полицейским, как она обычно делает, но соседи всё объяснили. Когда она пришла в себя, медики уже надели на него смирительную рубашку и вели вниз по лестнице. Он вырывался, выкрикивая что-то нечленораздельное. Успокоился, только увидев, что мать идет следом и садится в карету скорой помощи. Несмотря на свое состояние, она настояла на том, чтобы его сопровождать. Ей казалось: он не осознаёт, что минуту назад сжимал ее горло своими руками и едва не задушил.
«Может, так было бы лучше», – подумала она. Почему она вообще ему сопротивлялась? Страданиям наконец-то пришел бы конец. Но только ее страданиям. Как мать, она обязана быть рядом с ним, пока он дышит, пока в ней есть хоть капля жизни, пока она может ему помочь. Либо пока он не прикончит себя или ее. Она повязала шелковый шарф вокруг шеи и села с Тэтэ в машину.
В автомобиле Милева протянула руку и коснулась его щеки. «Я здесь, Тэтэ, я здесь и всегда буду рядом с тобой», – сказала она. Потом вздрогнула. Вопреки совету его прежнего врача, доктора Ойгена Блейлера, она назвала его детским прозвищем, а не по имени. Что-то мешало ей произнести – Эдуард. Боялась, что запутает его, особенно когда он вне себя. Возможно, он не сразу бы понял, что она обращается к нему. Эдуардом его называли только школьные учителя. Звучит как-то слишком официально. «Дорогая госпожа Эйнштейн, я понимаю ваши сомнения, но так вы только усилите его чувство разделенности», – сказал ей доктор Блейлер. Понимал ли он, что Тэтэ не просто его пациент, страдающий раздвоением личности[52]? Он ребенок, ее чувствительный ребенок, и неважно, сколько ему лет и как она его называет.
Милева лжет Тэтэ, говоря, что будет рядом с ним, знает, что лжет. Она оставит его в клинике-цитадели и на этот раз не знает, как надолго. Почему только она лжет своим детям? Где сейчас Альберт? Сейчас, когда Эдуарда надо поместить в «учреждение закрытого типа», как сказано в документе, который ей пришлось подписать? Почему в таких ситуациях она всегда одна, почему на ее долю всегда приходится самая тяжелая часть родительства? Так же, как и на долю ее отца. Она думает о Зорке и о том, что отец всегда отвозил ее в больницу. Она часто вспоминает отца с тех пор, как он умер больше десяти лет назад, обессилевший и сломленный тревогой за Зорку и судьбу сына Милоша, о котором и после окончания войны ничего не было известно. В конце концов отец разорился. Из-за огромных больничных счетов пришлось продать имение в Каче. Вырученные деньги он временно спрятал в печке дома в Нови-Саде, а Зорка их сожгла. Случайно или в припадке безумия, теперь уже не важно. Больше отец так и не оправился и даже не пытался. «Он угас», – сказала ей мать. Милеве не хватает его поддержки. Он не осуждал ее, даже когда ему было очень трудно, когда она родила внебрачного ребенка, когда не сдала дипломный экзамен, когда ушла от Альберта… Наоборот, он спрашивал прежде всего себя, в чем он как родитель ошибся. Она видела, как его мучают вопросы, на которые не могла ему ответить. Милева запомнила, что отец ответил в письме, когда она сообщила ему, что развелась официально: «Мица, дорогая, я уважаю Альберта, потому что он отец моих внуков и великий ученый. Но он не был хорошим мужем. Для меня это было очевидно сразу, но как я мог тебе такое сказать? Я не нашел в себе силы вовремя предупредить тебя, поэтому сейчас терзаюсь. Но поздно каяться. Сообщи мне, чем я могу помочь».
«Отец умер от тревог. Утешает только, что, может быть, ему было легче умереть, чем так жить, как и мне сейчас.
Без него я совсем одинока. Нет его больше, чтобы послать за мной экипаж.
Отец, и я угасаю», – думает Милева, сидя в санитарной машине.
Автомобиль останавливается перед входом в здание, и Тэтэ из него спокойно выходит. Его придерживают двое крепких санитаров в белых халатах. Наверное, сюда специально нанимают сильных. Чаще всего пациентов необходимо сдерживать именно физически. Милева заметила, что в некоторых ситуациях Тэтэ демонстрирует невероятную силу. Она поднимается за ними
