Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Роман Балаян: «С годами утвердилось незыблемое мнение среди кинематографистов, и особенно среди операторов (а они — самые строгие и нелицеприятные судьи!), что Лебешев плохо и даже средне снимать не умеет — он снимает только великолепно. В нем все было, как говорится, от Бога — прирожденное чувство формы и цвета, тончайших полутонов и резких контрастов. Изображение в фильмах, снятых Лебешевым, было одухотворено его богатой творческой натурой, его мироощущением».
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛАМПОЧКИ…
Илья Демин: «Это — Лебешев!» — так начинал любой телефонный разговор Павел Тимофеевич. И неважно, куда и кому он звонил. «Паша!» — так он представлялся и протягивал руку. И неважно, с кем его знакомили — с аксакалом от кино, с иностранцем или чьим-то маленьким внуком.
…Легенды о том, что известный оператор Павел Тимофеевич Лебешев умеет снимать, освещая всю глубину кадра с помощью одной (и только одной!) лампочки, растекались по коридорам киностудий, по всему нашему киномиру и, конечно же, попадали в коридоры ВГИКа.
В тот год я, уже студент третьего курса операторского факультета, мастерской выдающегося оператора Вадима Ивановича Юсова, тоже услышал об этом.
— Ерунда, — авторитетно заявил я друзьям.
И судьба тут же свела меня с Лебешевым на картине Романа Балаяна «Леди Макбет Мценского уезда». Там я проходил практику и работал ассистентом по пленке. Что от меня требовалось? «Отнеси в лабораторию, принеси срезки и, главное, не мешайся под ногами».
…Набегавшись, я пришел на съемочную площадку, где начинали снимать эпизод с заключенными, закованными в цепи и идущими по этапу, — финал картины.
На бетонной площадке «Мосфильма» художником Самулекиным был выстроен тюремный двор с длинной тюремной стеной. Вечерело, было тихо, и ничто не предвещало съемок. Декорации со всех сторон казались плоско-картонными. Камера замерла на штативе. Павел Тимофеевич рассказывал кому-то за камервагеном об утиной грудке в брусничном соусе — о том, почему она вкуснее куриной.
Я терялся в догадках. Я ведь ждал света. Много света. Очень много.
Когда шел на площадку, то мысленно ставил себя на место Лебешева: толпы бригад осветителей, которые подъезжают и выставляют повсюду ДИГов десять, приборов штук шесть и вот там — на всякий случай! — еще пару «десяток».
Каково же было мое изумление, когда вместо толпы осветителей пришел один человек, неся в руках прибор на два киловатта.
— Ставь его повыше — на камерваген, на штатив, — спокойно произнес Лебешев, не прерывая своего кулинарного монолога.
Море мыслей пронеслось в моей голове: «Сто человек массовки и один прибор?!! Длинная двухэтажная декорация темно-красного цвета? Ночью?»
Вот уже и режиссер подтянулся к площадке…
Массовка строится…
«Один прибор?»
Пиротехники суетятся…
Абдулов и Андрейченко на подходе…
Я занервничал.
— Утиный жир имеет большую температуру кипения, но если добавить столовую ложку муки…
— Паша, мы готовы к съемкам? — где-то в отдалении звучит голос режиссера Балаяна.
— Да, Ром! — твердый ответ. — …а потом подлить немного бульона…
Это была не моя съемка, я был сторонним наблюдателем, но не мог найти себе места: как? как?! да как же?!!
— Зажигаем факела! — Лебешев подошел к камере.
Вспыхнули факела, их оказалось много.
Факела раздали охранникам…
Рефлексы, блики, отражения от снега, стены в сполохах факелов…
И — один-единственный прибор на камервагене, над камерой.
Не надо было смотреть в визир — стало все ясно, хотя и мрачновато, но в то же время — светло…
— Держимся на факелах, — подмигнул мне Павел Тимофеевич, видя мою недоуменную и растерянную физиономию.
Вот это школа! Вот это мастер-класс…
«Одна лампочка, одна…» — опять пронеслось у меня в голове.
Много лет прошло с той съемки.
В ресторане Союза кинематографистов банкет после какой-то премьеры.
Иду по узкому проходу вдоль столов — ищу отца, который где-то в президиуме.
Вдруг слышу знакомый голос: «Вот Илюха Демин идет — думает, что он хороший оператор, а ведь не снимет с одной лампочкой сцену — нет, не снимет!!! Илюха, иди-ка сюда…»
Бреду, расталкивая стулья…
— Садись! — по-отечески бьет меня по шее Павел Тимофеевич. — Ну, что, не снимешь с одной лампочкой сцену? А? Нее-т, не снимешь!
Он переключается на собеседника и забывает обо мне, хотя руки с шеи не снимает.
Застолье идет полным ходом. Приходят и уходят люди. Кто-то подсаживается. Слова становятся все более неразборчивыми, и вдруг над всем этим — громогласно:
— Так ты Илюху Демина возьми — он тебе с одной лампочкой так снимет — закачаешься…
Я заинтересовался, да и сидящие рядом легким хохотком отреагировали.
Долго бы продолжался этот ресторанный диалог между Лебешевым и кем-то, пока на наш край стола не протиснулся уже известный в то время оператор Юра Любшин, которому лампочка, видимо, тоже давно покоя не давала:
— Пал Тимофеевич, извините, а я с одной лампочкой сниму?
Стол замер. Со стороны казалось, что решается судьба оператора Любшина.
— Нет, — с большой паузой отвечает Павел Тимофеевич. Любшин бледнеет. — Нет… — делает многозначительную паузу Лебешев. — …с одной лампочкой ХОРОШО никто не снимет! — с грустью заканчивает он.
Общий хохот и аплодисменты.
…А историю про факелы я до сих пор рассказываю, но уже своим студентам».
ХОРОШИЕ ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ДРУЖИТЬ…
Павел Лебешев: «Я никогда не общался с людьми, которые мне неприятны. И все режиссеры, с которыми я работал, становились моими товарищами. Я вот с Маносом Захариасом долгое время работал — мы до сих пор дружим, хотя он давно вернулся в Грецию и даже стал там министром кино. Дружу со Смирновым, с Соловьевым…»
Олег Меньшиков: «У него было совершенно уникальное отношение к друзьям. Он все время носился с идеей, что хорошие люди должны дружить, говорил: «Нас не так много, поэтому мы все должны дружить! Вот ты с Сашкой Абдуловым…» Я отвечал: «У нас отличные отношения с Абдуловым!» Лебешев перебивал: «Да не «отношения»! Вы должны ДРУЖИТЬ! Ты знаешь, какой он ДРУГ?!» Вот такая была у него идея: все, кого он любит, должны быть друзьями! Он звал нас к себе, и было необыкновенно интересно находиться в этой компании очень разных людей, чувствовать себя среди них равным — Лебешев никогда никому не давал повода чувствовать себя выше других».
Татьяна Друбич: «И в человеческом, и в творческом отношении Пашу от всех людей, встреченных мною в кино, отличало абсолютное отсутствие эгоизма. У него этого не было ВООБЩЕ. Поразительно! И с годами он
