Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Ах, Альберт! Он, конечно же, даже не пикнул, думая, что ему легче требовать чего-то от Милевы, чем от надоедливой Эльзы, которая всегда добивается своего и заботится только о собственных взрослых, не приспособленных к жизни дочерях. Неужели он забыл, что по соглашению о разводе, которое они оба подписали, все деньги от премии принадлежат ей, бывшей жене, Милеве? Подразумевается, что они предназначены в первую очередь мальчикам и что сыновья унаследуют деньги после ее смерти, а не смерти их отца. Однако Милеву пугает его уступчивость, которую он проявляет в отношениях с этой невыносимой женщиной, и пренебрежение к мальчикам. В который раз ей тошно переписываться с ним по поводу денег, но она движима заботой о сыновьях, которые могут остаться без законной доли отцовского наследства.
Милева отказалась подписать соглашение. Ей пришлось защищать сыновей от эгоизма Эльзы. Она нашла способ, как заставить Альберта отказаться от этого, по ее мнению, несправедливого требования. Намеренно дала ему понять, что подумывает сесть за мемуары, в которых подробно опишет их совместную работу и как случилось, что это сотрудничество осталось незафиксированным, хотя бы в форме вежливой благодарности. Поэтому она любезно попросила бы его, – добавила она, – прислать ей копии статей из «Анналов физики», в работе над которыми она принимала участие. «Теперь, Альберт, когда ты стал лауреатом Нобелевской премии, возможно, общественность заинтересуется подробностями того, как появились эти тексты».
Ответ пришел немедленно. Она не ожидала от него какой-то необычной реакции. Гнев, злость, негодование – все это она видела бесчисленное количество раз и именно поэтому научилась не воспринимать всерьез. Она взяла нож для писем и села у окна. На улице уже стало прохладно, и она не могла сидеть на своем любимом месте на балконе, потому что именно той осенью ее сразил ревматизм суставов. Вскрыв конверт, она достала письмо.
Ну ты меня и рассмешила, когда пригрозила мемуарами. Неужели тебе не пришло в голову, что никому нет дела до подобных каракулей, если человек, о котором ты пишешь, не достиг ничего исключительного? Если кто-то ноль, то ему ничем не поможешь, он должен быть милым, скромным и молчать. Это мой совет*.
Вот что он ей написал.
Это было 24 октября 1925 года, она помнит точно, потому что дату он написал более светлыми чернилами, а не темно-синими, как все свои письма, включая и это. Очевидно, в гневе схватил первую попавшуюся авторучку. Должно быть, чернила заканчивались. А неряшливый почерк свидетельствовал о том, насколько он был взволнован, когда писал.
Ей пришлось признать, что ее все еще удивляет его агрессивность. Она по-прежнему воспринимала его слова как удары и за это злилась на себя. Но в этом оскорблении было что-то еще, какой-то нюанс, который задел ее. Интерес Альберта к ней и уважение к ее работе со временем, по-видимому, полностью стерлись из его памяти. Уверенная в себе, рациональная, любознательная Милева, которую Альберт уважал и помнил, исчезла навсегда.
«Так что я теперь еще и ноль. Пустой и никчемный человек, лишенный каких-либо достоинств».
Он еще никогда не говорил ей, что она никчемна.
«Но почему именно эта фраза заставила меня плакать? Потому что оскорбление исходило от Альберта или потому что это правда? Мне тяжело оттого, что в его глазах за последние десять лет я прошла путь от любви всей его жизни до этого, как он выразился, ноля. От многообещающего физика до неудачницы. Он написал это только для того, чтобы меня оскорбить. Но я знаю, что это правда, хотя именно болезнь постепенно превратила меня в развалину. Я постоянно осознаю, что со мной происходит. Я была бы намного счастливее и жизнерадостнее, будь это не так. Наблюдая за собой, я вижу, как исчезаю, но не могу с этим бороться. Правда в том, что я бессильна, слабее, чем думала. Не могу себе этого простить. Живу с чувством, что разрушаюсь, и задаюсь вопросом, как долго еще продержусь.
А пока я держусь за перила балкона, за своих детей и даже за твои гадкие слова. Да и за бумагу, на которой ты их написал.
Самое страшное для меня не то, что я стала никчемной, как полагаешь ты, Альберт. Самое страшное – осознание невозможности это предотвратить».
Милева убеждена, Альберт испугался, что она могла бы в своих мемуарах написать, каким неуверенным в себе он был в молодости. Ему было бы неприятно, если бы об этом стало известно широкой публике, а также о том, кто помогал ему писать. Ему не захотелось бы возвращаться в то время, когда он только начинал искать работу в академической сфере, но не мог получить рекомендации ни своих профессоров, ни других ученых. Написав об этом, Милева задела бы самое больное место, потому что только она знала, насколько он в своей работе полагался на нее, а также на Марселя Гроссмана, особенно в геометрии, на Якоба Лауба, Отто Штерна[47] и Микеле Бессо. Знала она и кое-что еще: Альберт неохотно приводил цитаты, как это требуется для научной публикации, что вызывало серьезное негодование в академическом мире. Он не был педантичным. Напротив, был небрежен и полагал, что может себе это позволить. Если бы она написала обо всех, казалось бы, неважных подробностях, то это весьма неблагоприятно сказалось бы на его репутации. Милеве все это было известно, когда она упомянула о возможности написания мемуаров. Поступая так, на самом деле она хотела дать ему возможность отозвать неразумное требование насчет завещания. Решила дать ему время, а затем напомнить о заключенном соглашении, которое они оба подписали, и еще о некоторых вещах. Но она не доставит ему удовольствия догадаться, как сильно он ее оскорбил. Она ни слова об этом не напишет.
Дорогой Альберт, пишу тебе в связи с твоей просьбой, чтобы твои сыновья отказались от твоего наследства, за исключением денег из Нобелевской премии. Сразу должна сказать, что решительно это отвергаю. Удивлена, что, судя по всему, ты уже не помнишь, что было в нашем соглашении о разводе, которое мы
