Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

и килу, то есть грыжу. Это не остановит его, равно как и последующие терзания. С единственного достоверного портрета фра Томмазо на нас пристально смотрит коренастый, можно сказать кряжистый, человек с волевым лицом и пронзительным взглядом темных глаз. Такого человека можно уничтожить – но не сломить.

Глава 5

Организация и провал Калабрийского восстания

Надо полагать, что возвращение в Никастро в чем-то было для Кампанеллы приятным: он вновь встретился со старыми друзьями: там пребывали брат Дионисио Понцио – Пьетро, и Пиццони. Более того, в мае 1599 года в родные края прибыл Дионисио Понцио, вернувшийся из очередной командировки в Рим. Он столь успешно проявил там себя в отстаивании интересов ордена, что был назначен аббатом в Никастро. К сожалению, интриги так и не позволили ему занять этот пост, и ему был выделен монастырь поскромнее, в Таверне. Правда, и Кампанелла в Никастро ненадолго задержался, перебравшись в небольшой доминиканский монастырь в родном Стило. Оказалось, что долгое пребывание близ вершин церковной власти вовсе не прошло для Дионисио бесследно: он буквально кипел ненавистью, причем не только к церковникам (как истинный калабриец, он, кстати, расправился с убийцами своего дяди-провинциала и считал своими кровниками клан Полистена), но и, похоже, ко всему христианству в целом. Действительно, сложно говорить о Боге, коль скоро он допускает существование столь чудовищных своих служителей. Кампанелла в этом отношении остался мягче, хотя в «неофициальных» произведениях нередко бичевал пороки священнослужителей, особенно в застенке. Примеров можно было бы привести много, вот, например, фрагмент сонета о лицемерах: «Глубоко в своих сердцах прячут они похоти Ада. На их челах написано имя Христа, но тот, кто смотрит лишь на оболочку, и не догадывается, какие вероломство и злоба находят укрытие в этой раковине!»[166] Комментируя в других сонетах молитву «Отче наш», Кампанелла с яростью пишет: «Вы, подлые подонки! С не краснеющими лицами, вы осмеливаетесь называться сынами нашего небесного Господина! [Вы], которые служите скотским порокам, пресмыкаетесь перед псами и кроликами; [вы] – обезьяны, пародия на наш род! И такое подхалимство зовется добродетелью основными барышниками софистики, священником и монахом – позолоченными клешнями скотов-тиранов, – которые лгут за плату, проповедуя, что Бог восхищается подобным бесчестием!.. Вы верой и правдой своей душой и кровью служите фальшивому золоту, порокам и ничтожным людям – а Богу [служите] лишь устами и ложью, потонув в трясине жуткого идолослужения»[167]. Интересен его сонет, в котором он четко отделяет Христа от священнослужителей: «Твои последователи ныне совсем не походят на Тебя, распятого, – скорее на тех, кто умертвил Тебя, благой Иисус; ходят кривыми путями от правил, предписанных Твоим мудрым милосердием. Сейчас наиболее почитаемые святые любят льстящие губы, похоть, раздор, несправедливость; им сладок крик, исторгаемый чудовищными болями у умирающего человека. Стольких язв и в Апокалипсисе нет, которые они обрушивают на Твоих покинутых друзей, – таков я сам; исследуй мое сердце и узнай, что моя жизнь и мои страдания носят Твои клеймо и знак. Если Ты вернешься на Землю, приходи вооруженным, ибо воистину враги Твои приготовили Тебе новые кресты, Господи! Не Турки, не Евреи, но те, которые зовут себя Твоими!»[168]

То, что видел Кампанелла вокруг себя в родной Калабрии, было для него неново: нищета, поборы, насилие, месть… Новым, пожалуй, было его отношение к тому, что он видел. В нем начала зреть идея вооруженной борьбы за свободу. В недалекой ретроспективе он напишет следующие строки в трактате об Испанской монархии: «Определенно, что народ, особенно в некоторых королевствах, более силен, чем сам король со всеми своими друзьями и солдатами, – я имею в виду, в христианском мире, ибо насчет Турции – дело сомнительное, так ли и там. Необходимо здесь привести некоторые причины того, почему люди при любом легком случае не восстают на своего короля и не сбрасывают его ярмо со своих шей: это оттого, что они разобщены и находятся на таком расстоянии друг от друга, что не могут [быстро] собраться в единую рать и держаться вместе; либо они никчемные, дурноголовые ребята, которых некому возглавить в восстании, на кого бы они могли возложить свое доверие и надежду. С другой стороны, очевидно, что мир и спокойствие в народе зависят от мудрости проповедников и прочего духовенства, которое народ охотно слушает, и тем охотнее, что они сулят ему вечное блаженство, которое он получит, если презреет временное. Убеждают, что такова воля Божия, чтобы повиноваться королю, и что, перенося различные бедствия, они будут вознаграждены самим Богом. Вкладывают в их рассудок смирение и иные подобные добродетели, вместе с тем сурово грозя всем ворам, убийцам, сводникам и бунтарям тем, что наказание от людей и самого Бога будет постоянно висеть над их головами»[169] (из главы ХVIII «О проповедниках и пророчествах»).

Та же мысль, хотя и более пессимистично (видимо, из-за катастрофического провала Калабрийского восстания, подготавливаемого Кампанеллой), отражена в знаменитом сонете фра Томмазо о народе: «Народ – это зверь с замутненным сознанием, не осознающий своей силы и потому нагруженный древесиной и камнями; хилые ручонки простого ребенка ведут его при помощи удил и узды. Ему хватило бы одного пинка, чтобы цепь порвать, но зверь боится и исполняет то, что требует ребенок. Он сам не понимает своего ужаса, смущенный и введенный в оцепенение пустыми пугалами. Сверхудивительно! Своей собственной рукой он связывает себя и затыкает себе кляпом рот, отдает себя на смерть и войну за монетку, выделяемую королем из его же (народа. – Е. С.) собственных средств. Ему (народу. – Е. С.) все принадлежит между землей и небом, а он того и не ведает; а если кто восстанет, чтобы открыть ему истину, он его без милости убьет»[170]. Нет ли здесь аллюзии к знаменитым словам его «заочного учителя» Марсилио Фичино: «Ты увидишь в моем гимназиуме изображение мировой сферы, а рядом с нею тут же – Демокрита и Гераклита, одного – смеющегося, другого же – плачущего. Чему смеется Демокрит? Тому же, над чем плачет Гераклит, – над толпой, чудовищным животным, безумным и жалким»[171]?..

Но наряду с вполне здравыми суждениями, порожденными наблюдениями, Кампанелла по-прежнему доверял астрологии, нумерологии и прочей средневековой суеверной тьме. Его тревожили грядущая дата – 1599 год и следующий за ним Юбилейный, 1600-й. Да и не его одного. Как правило, накануне таких дат, особенно 1000 года от Рождества Христова или 1033-го – тысячелетия страстей, Европа дружно готовилась ко второму пришествию и концу света, погружалась в молитвы, забрасывала все дела, включая хлебопашество, отчего конец света для многих и наступал в виде голода, эпидемий и т. п.