Далёкие, близкие - Андрей Седых
— Для чего, Павел Николаевич, нужна буква ”ять”, - спросили его однажды.
— Да хотя бы для того, чтобы отличить грамотного человека от неграмотного.
Позже я где-то прочел, что именно так ответил на этот же вопрос В. О. Ключевский наследнику престола, которому он преподавал русскую историю.
Для профессора и историка русской культуры в комнате были заготовлены груды книг на разных языках. Книги лежали на полках, на столе, в шкафах, на полу, в ящиках. Библиофилом Милюков был всю свою жизнь. Свою первую библиотеку он начал собирать еще в молодости, в Москве, проводя часы у букинистов Сухаревки, на Красной Площади, у антикваров на Николаевской. Из каждой такой экспедиции он возвращался домой нагруженный ценными книгами, которые тотчас же любовно устанавливал на полках, по соответствующим отделам. Библиотека последовала за Милюковым в его рязанскую ссылку, оттуда в Болгарию, из Болгарии совершила обратное путешествие в Петербург. Во время войны все это ценнейшее собрание книг было отправлено в Финляндию, в глухую деревушку, — настолько глухую, что след библиотеки одно время был потерян. Разыскал ее представитель хуверовской организации проф. Голдер и, по соглашению с владельцем, привез в Америку. Тут библиотеке было суждено последнее испытание: пароход потерпел аварию, груз погиб, но книги все же удалось спасти. В конце концов, библиотека нашла окончательное прибежище в стенах Калифорнийского Университета.
В парижский период Павел Николаевич начал собирать новую библиотеку и теперь уже отправлялся за книгами не на Сухаревку, а на набережную Сены, рылся там в пыльных ларьках и всегда возвращался домой с пакетом редких книг, — об истории Московии или томиками латинских или греческих классиков. М. А. Алданов впрочем уверял меня, что ’’ценнейшие” находки на набережной Сены Павел Николаевич сделал всего ’’раза два” в жизни, — все остальное были просто нужные ему книги. Под конец, на квартире на рю Лериш набралось свыше 5.000 томов. Библиотеку эту во время оккупации Парижа захватили немцы и вывезли ее в Германию, — там она бесследно пропала, как пропали и все книги Тургеневской Библиотеки. Эвакуировавшись из Парижа в Монпелье Павел Николаевич немедленно приступил к созданию новой, третьей по счету библиотеки. Ему шел уже девятый десяток, но возвращаясь с прогулки он неизменно приносил в свой скромный номер гостиницы новые книги, на которые тратил последние деньги.
В углу рабочего кабинета на рю Лериш стояло старенькое пианино и на нем — бережно уложенная в футляр скрипка. Павел Николаевич играл на ней в свободное время, но свободного времени у него было мало. Все же, скрипка извлекалась из футляра почти всякий день, а раз в неделю в этой квартире собирались люди, ничего общего с политикой не имевшие, — друзья из музыкального мира. Павел Николаевич немедленно оживал и доставал ноты. Он любил камерную музыку и с увлечением разыгрывал сонаты по несколько часов подряд, причем играть большей частью приходилось с музыкантами очень сильными. Пьер Любошиц, игравший иногда на рю Лериш, рассказывал мне что профессионалы относились снисходительно к ’’мазавшему” временами скрипачу.
Однажды, видя, с какой поспешностью он заканчивает статью, чтобы отправиться на концерт, я спросил Милюкова, что он предпочитает: музыку, или писание передовиц? Павел Николаевич смутился необычайно, словно задал я ему каверзный вопрос по поводу новой тактики кадетской партии. Он даже не сразу нашел ответ, что случалось с ним редко, — видимо вопрос этот ему самому никогда не приходил в голову. Потом подумал и, как всегда очень серьезно и деловито ответил, что, конечно, он любит музыку, но привык к писанию передовиц.
Музыка была большой страстью Милюкова. Ради музыки он готов был даже уйти из заседания, а заседаний у него было много... Собственно, и знакомство наше произошло в заседании. В 1922 году в Париже группа студентов-республиканцев попросила П. Н. Милюкова помочь написать программу. Помню, как убеленный сединами, знаменитый политический деятель, бывший лидер думской оппозиции, приезжал по ночам в кафе и помогал совсем тогда молодым Е. М. Винаверу, И. Я. Савичу и мне вырабатывать ’’платформу” и тактику, и делал это так же серьезно, словно речь шла о российской конституции.
В заседаниях или на докладах П. Н. Милюков делал записи на клочках бумаги, вел нечто вроде ’’протокола” для себя, и записи эти тщательно сохранял потом десятки лет. М. А. Алданов в своем некрологе о Милюкове в ’’Новом Журнале” рассказал очень характерный эпизод. В Париже готовились к чествованию народного социалиста Н. В. Чайковского по поводу его 75-летия. Н. Д. Авксентьев и М. А. Алданов обратились к Милюкову с просьбой выступить с небольшой речью. Он тотчас дал согласие. — ’’Одно только”, - сказал он, — ”не знаю, какую бы избрать тему? Разве вот что: я когда-то слышал в Лондоне доклад, который Николай Васильевич читал в... году”. Не сохранил точно в памяти, какой именно год назвал Милюков, но это был очень, очень давний год, год — девятнадцатого столетия. — ’’Неужели вы помните, что тогда Н. В. говорил!” — ”Да ведь это у меня записано, я могу найти” ответил Павел Николаевич. Мы только развели руками: со времени доклада Чайковского прошли десятилетия, и какие десятилетия! Была революция, эвакуация, эмиграция. Уезжая в 1917-18 году из Петербурга, из Киева, из Одессы, Милюков всюду возил с собой сотни чужих докладов, и теперь, в Париже, у него хранилась запись доклада, прочитанного 30-40 лет тому назад, и он мог ее найти на полках своей огромной библиотеки!”
Одна такая запись случайно сохранилась в моих бумагах. Происходило публичное чествование б. министра и депутата Мариуса Мутэ, большого друга и заступника русских эмигрантов. Во время заседания я был очень занят с Мутэ. Павел Николаевич невозмутимо записывал речи ораторов на полях программы. После заседания он протянул мне свою запись:
— Вот вам материал для отчета. Я, конечно, только резюмировал содержание речей. Может быть,
