Далёкие, близкие - Андрей Седых

— А как вы с Шаляпиным познакомились и подружились? — спросил я, желая вызвать Константина Алексеевича на интересный рассказ.

— С Федей? Прихожу я в ресторан Лейнера на Невском обедать с дирижером оперы Труффи. Приводит с собой Труфочка молодого человека. Ростом в сажень, худой, глаза серые, ресницы — солома. Молодой человек смотрит на меня улыбаясь и спрашивает с этаким матерным акцентом:

— Парлато итальяно?[23]

Я был тогда жгучим брюнетом. Он, знаешь, принял меня за итальянца. Начали мы есть. Очень много он ел, прямо видно, как куски в горле проходят... Когда он насытился и собирался уходить, Труффи дал ему взаймы три рубля.

— Кто он такой? — спросил я Труффи.

— Замечательная человека. Приходи его послушать. Зовут Шаляпин. Такая голос!

Так мы и познакомились, — и уж на всю жизнь.

Позже знакомство и дружбу с Шаляпиным Коровин описал в книге, вышедшей уже после смерти Федора Ивановича. Странная была это книга, — необычайно ярко написанная, как коровинская картина. Некоторые страницы были изумительные, а временами вдруг появлялась злость и какая-то зависть к другу юности, и много лишнего, чего можно было о Шаляпине не писать.

Под вечер 12 апреля 1938 года импрессарио Ф. И. Шаляпина М. Э. Кашук позвонил ко мне в редакцию ’’Последних Новостей”:

— Приезжайте поскорее. Только что скончался Федор Иванович.

Французские журналисты, дежурившие в вестибюле дома на авеню Д-Эйло, еще ничего не знали. Им объявили о смерти Шаляпина только после того, как врач официально ее констатировал.

Мне рассказали близкие, что предыдущую ночь Федор Иванович спал спокойно. Но часов в одиннадцать утра начался бред.

В беспамятстве Федор Иванович несколько раз жаловался:

— Тяжко мне... Где я? В русском театре? Чтобы петь, нужно дышать, а нет дыхания...

Позже он взял руку жены, стоявшей у его изголовья, и сказал:

— За что я должен так страдать? Маша, я пропадаю...

После этого он уж не произнес ни слова.

Во время своей болезни Шаляпин не сознавал, что умирает, все надеялся, что отлежится и потом уедет в деревню на поправку. Но о близости смерти писал иногда в Москву дочери Ирине и один раз, дней за десять до конца, приподнялся на подушках и сказал сиделке, бывшей в комнате:

— Мне кажется, я сегодня умру.

— Что вы, Федор Иванович!

— Нет... право... Хорошо бы сейчас умереть. Очень страдаю. Вот тут, — он указал на грудь, — словно нож торчит...

Место на кладбище Батиньоль он выбрал уже давно, — кладбище понравилось ему своим простором, солнечностью, раскидистыми платанами.

Он сам указал место, где поставить гроб, — в столовой, под образами и вечером уже лежал в этом углу, в страшном одиночестве. Прекрасно и бледно было его лицо в неровном свете потрескивавших восковых свечей. На утро у гроба стоял мольберт и сын, Борис Федорович, торопливо и нервно писал портрет отца, — торопился, словно боялся, что не успеет закончить.

На панихиде в это утро я передал Марии Валентиновне пакетик с русской землей. Я взял пригоршни земли на русской стороне, когда переходил границу в Латгалии. И землю эту на похоронах высыпали на гроб Шаляпина.

Его хоронили чудесным апрельским днем. Старый платан над раскрытой могилой был уже весь в цвету.

П. Н. МИЛЮКОВ

Павел Николаевич Милюков приходил в редакцию ’’Последних Новостей” поздно, обычно между 6 и 7 часами вечера. Редакция помещалась на улице Тюрбиго, во втором этаже, над кафе Дюпона. Седой как лунь, немного розоватый Милюков, которому шел уже восьмой десяток, без видимого усилия поднимался по крутой лестнице и, пожав в передней руки дежурным курьерам, прямо входил в редакторский кабинет. Собственно назвать ’’кабинетом” эту небольшую, тесную комнату с единственным окном, у которого помещался письменный стол-конторка, можно лишь с большой натяжкой. Но и это помещение было уже большим прогрессом по сравнению с предыдущим, на улице Бюффо. Там комната, в которой работал Милюков, имела смежную стену с синагогой испанских евреев сефардов и по вечерам, как раз в те часы, когда Павел Николаевич писал передовицу, из-за стены явственно доходило в его кабинет заунывное, восточное пение молящихся.

К приходу Милюкова помощник редактора И. П. Демидов, молчаливый человек со смуглым, цыганским лицом, приготовлял на столе груду статей. Редактор немедленно принимался за их просмотр. Некоторые пропускал на веру, но ’’анархиста” Мих. Осоргина, Е. Д. Кускову, С. Л. Полякова-Литовцева или Л. М. Неманова, читал внимательно, причем временами перо его беспощадно гуляло по рукописи, выправляя политическую ’’линию”. Работать в редакции было трудно, — немедленно начинался поток посетителей. Павел Николаевич всех принимал и внимательно выслушивал. А затем, сидя как-то боком, расчистив место на краюшке стола, он начинал писать передовицу, — если только не приготовил ее заранее дома. Писал он очень быстро, почти без помарок, но обязательно перечитывал написанное и только тогда начинал делать многочисленные исправления и вставки на полях, сверху и снизу. Редко исправления эти носили стилистический характер. Милюков писал просто, деловито, временами даже суховато. Поправки всегда делались по существу, когда следовало уточнить и заострить свою мысль. И, несмотря на внешнее отсутствие блеска, статьи его, как и речи, даже с стилистической точки зрения выходили безукоризненными — так просто, ясно и логически обоснована была мысль Милюкова.

Но из-за многочисленных вставок передовица в конце концов сильно разбухала и вместо положенных двух колонн превращалась в ’’подвал”, — к великому отчаянию и негодованию главного работника и фактического редактора газеты А. А. Полякова, к которому передовица затем переходила. Почерк у Павла Николаевича был довольно неразборчивый, писал он тонким пером, острыми закорючками, но при известном навыке рукописи его читались сравнительно легко. Впрочем, иногда даже привычный А. А. Поляков останавливался в недоумении, заходил к редактору и спрашивал, что это за слово? Милюков с извиняющейся улыбкой прерывал на мгновение работу, брал ручку в рот (у него была особая привычка зажимать ручку между зубами), внимательно прочитывал всю фразу и тут же выправлял непонятное слово.

— О чем сегодня пишет ’’папаша”? — спрашивали в общей редакционной комнате.

Писал он, конечно, больше всего на темы политические, но с таким же успехом мог написать превосходную статью о греческой архитектуре, об итальянской живописи эпохи Ренессанса, или о русской музыке, — и очень серьезно, с настоящим знанием вопроса, потому что все это он когда-то изучал и запомнил. Л. М. Неманов как-то рассказал характерный